Розанов осекся. Это он-то, ласковый, нежный,-- груб! И, однако, была тут и правда какая-то; пожалуй, и груб.
Инцидент сейчас же смазали и замяли, а Розанов, конечно, не научился интимничать с выбором: интимность была у него природная, неизлечимая, особенная: и прелестная, и противная.
4
НАИМЕНЕЕ РОЖДЕННЫЙ
Вот сидит утром в нашей маленькой столовой, в доме Мурузи на Литейном,-- трясет ногой (другую подогнул под себя) и что-то пишет на большом листе -- меленько-меленько, непонятно,-- если не привыкнуть к его почерку. Старается все уместить на одной странице, не любит переворачивать.
Это он забежал с каким-то спешным делом, по Рел<игиозно->философским собраниям, что-то нужно кому-то ответить, возразить или к докладу заседания что-то прибавить... все равно.
Сапоги у него с голенищами (рыжеватыми), с толстыми носами. Брюки широкие, серенькие в полоску. Курит все время -- набивные папиросы, со слепыми концами. (По воскресеньям, за длинным чайным столом, у себя, где столько всякого народу, набивает их сам; сидит на конце стола, спиной к окнам, и тоже подогнув ногу.)
Давно присмотрелись мы к его лицу и ничего уже в нем "мизерабельного" не находим. Кустиками рыжевато-белокурая бородка, лицо ровно-красноватое... А глаза вдруг такие живые, и плутовские -- и задумчивые, что становится весело.
Но Розанов все не может успокоиться и часто повторяет:
-- Ведь мог бы я быть красив! Так вот нет: учителишка и учителишка.