Валентина едва успела подавить улыбку и произнесла, обращаясь к тетке:
— Вот какая она у вас бедовая… Повезите ее в театр, на бал… Зимой столько даже общественных балов…
— Ах, вот артиллерийский… — проговорила Сонечка и вспыхнула, неожиданно смутясь. — Это уж всегда лучше, военные…
"Неужели в институтах до сих пор говорят так? — подумала Валентина. Ей казалось, что она читает малоталантливый рассказ тридцатых годов. И она спросила вслух:
— А вы, Сонечка, предпочитаете военных?
Сонечка еще более смутилась или сделала вид, что смутилась, и отвечала:
— Нет, что же… все это глупости… Конечно, ласкает глаз… Против этого нельзя спорить.
Румянец к ней очень шел и оживлял немного тяжелые черты лица. Тетка опять заговорила, превознося Сонечку в глаза и разрываясь от желания ее повеселить. Она без церемоний обратилась к Ивану Сергеевичу, и поток ее слов был неудержим. Реплик она не слушала бы, если бы Иван Сергеевич их и давал.
Сонечка встала и подошла к окну. Прислонившись головой к портьере, придерживая ее немного театральным жестом, она смотрела на мутный снег и мутное небо, думая о щегольских санках, промчавшихся мимо, и офицере в белой фуражке, который сидел в санях и даже взглянул наверх.
Валентина тоже встала и подошла к Сонечке. Валентина была днем менее красива, цвет лица казался смуглее, огромные глаза еще больше от легких теней над ресницами. И сегодня вообще был не ее день, выражение с каждой минутой делалось суровее и вынужденнее. Ярко-красное платье, шерстяное, покрытое сплошь, до самого подола, толстым, белым кружевом, которое на воротник подымалось красивыми, грубоватыми брыжжами, еще немного смягчало суровость лица. Валентина теребила и мяла узкую красную ленту, которая схватывала сборчатое кружево у пояса.