— Что вы будете читать во втором отделении? — спросил Звягин Валентину.
Она плотно закрыла книгу, лежавшую у нее на коленях, и покачала головой.
— Это секрет. Я не люблю, чтобы знали, что я буду читать. Неожиданность всегда углубляет впечатление. Вот услышите.
— На смерть Гете? — спросил Кириллов.
— Нет, нет, не скажу. Не на смерть Гете.
— Я знаю всего Баратынского наизусть, я угадаю с первого слова, — сказал Звягин. — Какая сила — стихи. Отчего они имеют такую власть над человеческим сердцем? Может быть, это — сила правды?
— Постойте, — произнесла Валентина горячо. — Хотите, я вам скажу, как я понимаю стихи и почему я их люблю?
"Как она взволнована, — подумал Звягин. Что она, искренна или притворяется перед собой?" Валентина продолжала, увлекаясь:
— Я люблю стихи потому, что они в одно время и величайшая истина, и величайшая ложь. Они — "все" человеческой души. Помните реферат, который вы читали, Лев Львович? Помните "великую ложь искусства"? Вот где она, и где можно перед ней преклониться. Я скажу яснее. Если бы я любила человека и он покинул меня. И если бы вдруг я прочла его стихотворение, где он говорил бы, что любит меня, ждет меня, страдает… ведь я не пошла бы к нему, потому что он мог бы встретить меня с изумлением, спросить, что мне нужно, сказать, что у него новые привязанности… И он был бы прав. Простому слову письма я верила бы больше. А между тем нельзя написать ни единой прекрасной строки без великого и полного ощущения истины. Красота и сила стихотворения сами говорят мне, что было мгновение, когда человека пронизало острие правды, когда человек чувствовал именно это — или безумно хотел чувствовать, что уже все равно там, на вершинах. Баратынский, когда его спросили, что такое поэзия, ответил: "Поэзия есть полное ощущение минуты". И это так. И я люблю стихи, и подчиняюсь стихам, потому что в них та полнота правды, которой больше нигде не даст жизнь.
Звягин молчал, опустив голову. Заворский, подвинув слегка свой стул, произнес, улыбаясь: