— Начинаем!
И стала медленно и певуче читать, повторяя каждое слово. Писал я всегда правильно и уверенно и теперь знакомый рассказ легко, без запинки строчил на бумаге.
Шустёнок сопел и похрапывал около моего уха, и я чувствовал, что он через моё плечо подсматривает, как я пишу продиктованные слова. Я отворачивался от него, а он клянчил хриплым шёпотом:
— Не заслоняй, бай!.. Аль тебе жалко?.. Чай, это не деньги — в карман не спрячешь. Какой тебе убыток‑то?
И требовательно толкал меня в локоть. Мимо проходила Елена Григорьевна и лукаво упрекала:
— Разве тебе, Федя, удобнее писать на краю парты? Сядь прямо, свободно.
И с усмешливой догадкой в глазах вглядывалась в Шустёнка.
— Ты бы, Ваня Шустов, отодвинулся немного от Феди, чтобы не мешать ему.
Я поднял голову и в короткой переглядке с Еленой Григорьевной почувствовал, что мне недостойно прятаться от Шустёнка. Я выпрямился и нарочно распахнулся перед ним и даже подвинул в его сторону свой лист. Он сразу же уткнулся в него и дрожащей рукой стал зачёркивать и надписывать буквы над словами. Широкая тень заслонила свет — около Шустёнка стоял Мил Милыч, и рука его уткнулась в чёрную доску парты между мною и Шустёнком.
— Своим умом живи, паренёк. Это только месяц чужим светом светит.