Я напомнил ему, что в моленную давно уже не хожу и смешался с мирскими.
— А я‑то хожу, что ли? — набросился Кузярь на Микольку. — И в церковь не пойдём! Палками только скотину в загон турЯт. А тут поп‑то с полицией старух в жигулёвку под замок тащит. Эка, благодать какая, ежели жандар с попом да старостой душу на аркане в рай тянут! А выходит, рай‑то в жигулёвке…
Миколька, ттсбы подразнить нас, забормотал елейно, подражая старику Лукичу:
— Разве перед крестом‑то устоишь? Перед крестом-то и чёрт на брюхе ползает. Только вот учительница головы не клонит. Ну, да батюшка‑то препоручил мне написать ему и благословение дал, как она нас безбожью учила и как вы её с еретиком Яковом свели да с бунтарём Тихоном.
Я не выдержал и наскочил на него с таким негодованием, что задохнулся.
— И ты послушался, написал? Это на свою учительницу‑то ябеду нацарапал?
Но Кузярь схватил меня за пояс и оттащил от Микольки.
— Погоди ты, стой! Чего горячку порешь? Я знаю, зачем он дурака валяет: это чтобы мы Елене Григорьевне знак дали. Аль ты не раскусил его? Он нам до зарезу нужен. Надо, Миколя, баушку Парушу из жигулёвки выручать.
Миколька совсем не удивился, словно он уж заранее знал, зачем мы прибежали к нему.
— А как же вызволять‑то её? Замок, что ли, будем ломать? И лом есть и топоры есть… Только ведь вместо Паруши мы в жигулёвку попадём, а чего мы там делать-то будем? Аль плясать да песни петь? Может, шашки с собой заберём?