Около жигулёвки никого не было, но я чувствовал, что эта вросшая в землю хибарка — живая: всю её за–подняла могучая Паруша, и мне чудилось, что я слышу её дыхание и вижу мерцающую приветливую её улыбку и твёрдое лицо непреклонной старухи.
Миколька бродил перед пожарным сараем и глухо напевал какую‑то песенку. Он подхватил нас под руки и подвёл к роспускам, где лежали длинные багры.
— Вот вам все причиндалы, друзья–ратники! И лестница, и топор, и два лома.
Кузярь со злостью оборвал его:
— Нечего дурить, Миколя: от нас не отбояришься. Ты с нами пойдёшь и первый на крышу залезешь.
Миколька испугался и отшагнул назад.
— Чай, это не пожар. Поди‑ка у меня не две головы.
— А товарищей под топор подводить — это тебе гм сердцу? Любишь смутьянить — будь готов и шею подставить. Ради потехи ты и расславишь нас завтра по всему селу.
Миколька начал божиться и клясться, что он будет молчать, как могила: ведь нам он всегда был верным товарищем.
— Неси, помогай! — приказал ему Кузярь, указывая на лестницу.