И хрипло, с ужасом прошипел:
— Бежать и бежать... Очертя башку… куда глаза глядят…
Но Тихон пристально и строго посмотрел на него и на мужиков с кнутами и спокойно сказал:
— Ты, Филарет, за кого меня считаешь? За подлеца аль за вредного пустоболта? Мы не шутки шутили: знали, на что шли и что делали.
Он зябко поёжился и, всматриваясь в огненно–красное небо на востоке, над высоким взгорьем, где виднелся мезонин барского дома, подумал и надвинул картуз низко на лоб.
— Ежели и другие так же башку от страху потеряют — петлю друг на друга набросят. Я ничего не взял, не для себя старался, а для тех, кто от голоду подыхает. Ну, а раз поклялся быть в согласии — умри, а стой, как солдат в строю, и товарища не выдавай, охраняй его, чтобы и он тебя заслонял.
Филарет взревел и в бешенстве высыпал из своего мешка пшено на землю, а мешок отбросил в сторону.
— А я, по–твоему, из‑за этого дерьма на такое дело пошёл? Гляди, вот оно… наплевал я на него… Я душу чёрту не продаю…
И он с остервенением стал топтать и расшвыривать босыми ногами высыпанное пшено.
Один из обозников жвыкнул кнутом и с изумлением закрутил головой.