— Аль нам в диковинку!.. —возразил я. — Мы на ватаге‑то всяко видали…
Ульяна пристально поглядела на меня и встревожилась:
— Гляди за ним, Настя. Страсть я боюсь таких дошлых.
Мать шла как‑то странно: то очень осторожно и неустойчиво, то вскидывала голову и торопилась.
— А мой‑то — как лист на ветру… — вздохнула Ульяна и отмахнулась рукой, словно хотела отшвырнуть от себя докучливые думы. — Чужая‑то сторона недоброй дорогой его повела…
Мать прижималась к ней и горячо уговаривала:
— А ты, Уленька, сама себе судьбу свою ищи. Ведь счастливее тебя и человека нет — вольная птица, лети, куда душа хочет… На твоём месте я голубкой вспорхнула бы и лазоревым цветом расцвела…
Вдруг где‑то на верхнем порядке завизжала и завыла женщина, словно её били или тащили за косы по улице. Потом сразу заругалась и набросилась на кого‑то с надсадным рёвом. Все остановились и поглядели на гору, только старики, покачивая головами, брели дальше. Мать схватилась за грудь и с болью крикнула:
— Кто это вопит‑то, Уленька? Уж не насильничают ли? Ах, разбойники проклятые!
Ульяна сдвинула брови и знающе усмехнулась.