— Постарался, Вася, с прутьями‑то для обчества… Только ведь ольха‑то для поротья не годится…
— Кому приказывают, мужик! —заорал становой на отца. — Сваливай! Будешь у меня под рукой!
Но отец совсем обалдел от страха: он осовело озирался, плаксиво морщился и никак не мог бросить вожжи. К нему торопливо просеменил Мосей–пожарник, без картуза, с лычком на голове и езял из его рук вожжи.
— Ты, Вася, сваливай прутья‑то, а я лошадку подержу, чтоб не рванулась да не понесла…
И он подмигнул мужикам, как скоморох, а отца ткнул локтем в бок. В толпе засмеялись, но сразу же смех оборвался.
Отец с несвойственной ему юркостью бросился к толпе, врезался в неё с разбегу и исчез в её гуще.
— Эт‑то что за балаган! Опять ты, болван, шута горохового разыгрываешь? Я тебя первого выпорю.
Мосей поклонился в пояс начальству и кротко, без юродства и без страха проговорил:
— Ты уж, ваше благородие, на мне строптивость‑то свою и сорви. Я уж за всех пострадаю…
Он кинул вожжи на спину лошади и распластался на земле вниз животом. Миколька подполз на четвереньках к краю крыши, потом так же, как Мосей, распластался на досках и обхватил голову руками. Он визгливо забормотал что‑то и опять вскочил на четырки. Вдруг лицо его сморщилось от смеха, и он залюбовался отцом, словно знал, что Мосей выкинет сейчас ещё какую‑нибудь диковину, которая испортит начальству всю музыку. Но становой замахал нагайкой и зашлёпал ею по спине Мосея, потом пнул его сапогом в бок и захрипел: