Но мозолей у меня не было: я уже научился крутить легко и удобно, да и руки у меня были грубее, чем у Дунярки — деревенские руки.
Она смешно присела, подняла юбчонку пальцами и тонким голоском жеманно пропела:
— Чихирь в уста вашей милости!..
И сейчас же ответила другим, вкрадчивым голосом, тоже приседая:
— Красота вашей чести!
Я смеялся: очень у ней выходило всё легко и занятно, словно не играла она, а делала так, как надо. Лицо у неё было серьёзно, руками взмахивала красиво, а в голосе было что-то «благородное», как у наших барчат.
Завизжала калитка, и впорхнула Манюшка во всём чёрном, как монашка. Даже лицо своё она сделала благочестивым и сладким. Должно быть, она была у кого-то из настоятелей или у «часовенных» попов: к купчихам она ходила в дарёных обносках.
— Мы, мамынька, с Федяшкой гулять сейчас пойдём — на пристани, в сад.
— Душенька, а как же с шитьём-то? Завтра я посулила отнести лестовки-то.
— Я и так целый день работала, — открикнулась Дунярка. — Сколь мозолей натрудила! Шей сама, ежели тебе надо, а я отдыхать хочу. Я на твоих попов не подряжалась работать.