А я вот стащил у татарина-старьёвщика гайку — взял её потому, что она приманчиво сверкала своими отполированными гранями. Я не хотел украсть, а схватил её бессознательно, как игрушку, не таясь, словно малый ребёнок.
Мимо лениво проходили по лиловым песчаным буграм мужики и бабы, оборванные и беззаботные. Прошла ватага парнишек, но нас они даже и не заметили. На колокольне прозвонил маленький колокол, и я почему-то вспомнил, что он звонил уже не один раз. Чёрные окна колокольни смотрели на меня мрачно и пристально, как будто спрашивали грозно: «Ты зачем это сделал?» Мне трудно будет вынести глаза матери, полные печального упрёка…
Дунярка перекатывала гайку с руки на руку и не отрывала от неё глаз.
— Ты чего с ней делать-то будешь? — спросила она завистливо. — На что она тебе?
Я чувствовал, как лицо моё плаксиво улыбалось.
— Пойдем назад — я брошу её татарину. На кой она мне?
Дунярка испуганно шагнула от меня и спрятала руки за спиной. Глаза её стали колючими.
— Да ты с ума спятил, Федяшка? Разве это можно? Ведь он с тебя шкуру сдерёт, И думать не думай. Крикнет татарин-то: «Вор, вор! держи его!» От тебя и косточек не останется. А она, гайка-то, и копейки не стоит. Татарину и в ум не придёт, что гайка у него пропала. — И с умоляющей ласковостью пропищала: — Ты её мне подари, Феденька: я её на свой столик поставлю. Это солоничка будет.
С освобождающей радостью я вздохнул:
— На кой она мне! Возьми! Только спрячь её, чтобы я совсем её не видал.