— Вы знаете, товарки милые, мою тоску, муку мою. Вот здесь, в этой яме, сгорел мой ребёнок… единственный… Это место для меня свято и проклято. У нас у всех одна судьба: ежели не будем вместе, не будем друг за дружку стоять — сожрут нас, всех по отдельности замучают.
Галя на всю казарму закричала:
— Не жаловаться, не надрываться надо, а по морде бить! Хлещи, чтобы тебя не захлестали!
Гриша взял за плечо Прасковею и сердито упрекнул её:
— Не так говоришь, Прасковея. Все хорошо знают, что у тебя на сердце.
Прасковея оттолкнула его и, вздохнув всей грудью, улыбнулась, словно вдруг освободилась от гнетущей тяжести.
— Ты мне, Григорий, не мешай. Я и без тебя знаю, как с товарками калякать. Я им по-бабьи больше родня, чем ты.
— Мужики ли, бабы ли — под одно всех грабили, — сердито пошутил Гриша. — У каждого есть свои болячки.
Прасковея печально и гневно говорила, взмахивая рукой:
— Вот сгорела у нас Малаша. Кто виноват? Сами знаете. А вот у Гордея нога гниёт. Кто его вылечит?