— Раз, два — и вырос! Сразу стал на ящик старше.
С этого дня я начал работать в кузнице. Вставал я затемно вместе с другими и по звонку возвращался в казарму тоже ночью, закопчённый, покрытый ржавой пылью, уставший, с ломотой в руках и пояснице. Мать встречала меня с горестным лицом и со страхом в глазах, и мне казалось, что она готова заплакать. И каждый раз взмахивала руками, словно хотела подхватить меня, унести в свой уголок.
— Да кто это тебя в такую кабалу погнал? Для кого это ты надрываешься? Ни мне, ни себе никакой спорыньи. Спокою от тебя не знаю — всё время сердце ноет. Простудишься, надломишься — и захвораешь.
Но я резонно доказывал ей:
— А ежели ты захвораешь, кто тогда работать будет? Чай, с голоду-то умирать не охота. Дядя Игнат мне жалованье выхлопочет.
Но она ещё больше тревожилась от моих возражений и однажды отважилась упрекнуть кузнеца.
— Не заманивай ты, Игнатий, парнишку-то. Сгубишь его у меня, как свою девчонку…
Кузнец добродушно ухмыльнулся и ответил не ей, а мне:
— А ты, Фёдор, скажи матери-то, какой ветерок занёс тебя ко мне на порог.
Мне было стыдно и перед кузнецом, и перед резалками, которые сидели вокруг стола и ужинали, а особенно перед Прасковеей, что мать, как клушка, заслонила меня от кузнеца, словно цыплёнка. Но ни Прасковея, ни женщины даже не взглянули на нас. Только кузнечиха огрызнулась, звякая чашками и кружками в своём кутке: