Мать стояла на коленях около меня на нарах и вся светилась, не сводя глаз с Гриши. Она улыбалась странно, словно была не в себе. С этой немой, неугасающей улыбкой она и раздевалась, как во сне, и, не замечая меня, улеглась на постель.
Прасковея с дружеской строгостью в голосе приказала:
— Ну-ка, товарки… сейчас же раздевайтесь и — в постели! А ворвётся подрядчица — молчите, спите крепко. Я с ней одна справлюсь.
Наташа прошла к Феклушке, наклонилась и пошепталась с ней немного. Кузнечиха бормотала что-то, словно клянчила, чтобы Наташа и её приласкала.
Когда все улеглись на своих нарах, Прасковея тихонько, но внушительно предупредила:
— Помните, товарки, и на носу зарубите: никому ни гу-гу про Харитона, как он читал вам листок про нашу жизнь и чего говорили там. А что мы делать будем, никто чтобы и не догадывался. Не дай бог, ежели подрядчица али ещё какая-нибудь шкура пронюхает, тогда нам и костей не собрать. Зарок дайте, чтобы ни одного слова с языка не сорвалось. Мы тем и живы, что друг за дружку держимся.
Галя с угрозой пообещала:
— А ежели кто сболтнёт да узнаю об этом — удушу и вздохнуть не дам.
Кто-то насмешливо огрызнулся:
— Уж всем известно, какая ты, Галечка, душегубка.