— Кто это жалеть-то её стал бы? Полицейские? Им абы схватить да заушить. А когда мы пошли выручать её, что с нами сделали? С арапниками на нас… и разогнали…
Мать со слезами и болью в голосе спрашивала:
— А Гришу-то за что? Ведь светлее его и человека нет. За какую провинность страдает?
Прасковея после пережитых событий стала неразговорчивой и жёсткой. Она косилась на мать и недружелюбно ворчала:
— Не светил бы — не страдал бы. Светит огонь, а от огня пожар бывает. Вот и приняли его за поджигателя. И меня уволокут… так же вот, как нашу Оксану.
Улита молитвенно мяукала:
— Прости её, господи, грешницу. Как это можно, с ножом на человека!..
— Это Василиса-то человек? — окрысилась Галя. — Эх ты, овца!
— Вот за злобу да непокорность господь и наказует.
Но Улиту никто уже не мог слушать без смеха, словно она и голосом и словами изображала потешную дурку. Фыркали от смеха и сейчас. Но Прасковея с брезгливым сожалением взглянула на неё и угрюмо съязвила: