— Красота вашей чести!
Я очарованно смотрел на неё и смеялся. Она мне нравилась всё больше и больше.
В комнату ввалился отец с большим узлом, перетянутым верёвкой, потом мать с Манюшкой, которые внесли сундук. Манюшка юлой закрутилась по комнате и закудахтала:
— Вот тут, направочко, вы и устроитесь. Кроватки нету — на татарском купите, когда деньжонок накопите. А то, может, и Павел Иваныч из сарая ублаготворит. — И она по секрету прошептала: — У него в сарае-то всякого добра очень даже много. Уж такой рачитель, да такой скупой, что мышь не проберётся и воробей ничего не выклюнет. Только лошади у него, как барыни: сытые, статные. Дома-то у него все в отрепьях ходят. А сын Триша совсем от дому отбился. С отцом на ножах.
Мать приложила конец платка ко рту и села на скамейку, как больная. Упавшим голосом она спросила:
— Чего это здесь у вас, тётя Маша, смрад какой? Тошно-то как!..
Отец помолился на икону, как полагается по обычаю, поклонился Манюшке, Дунярке и стенам и проговорил торжественно:
— Здорово живёте! Мир дому сему!
Манюшка тоже поклонилась ему и истово пропела:
— Подите-ка, гостенечки дорогие! Не обессудьте! Чем богаты, тем и рады.