Переменив лошадей в Санкт-Пелтене, мы поднимаемся на гору; почталион играет на литавре вестовую песню; тёмная ночь, как бы завидуя нашим наслаждениям, надвигает дождевые тучи и скрывает от глаз все предметы цветущей природы.
МЕЛК, 12 часов ночи
Живая фламандская картина
При перемене лошадей в городе Мелке, в самую глухую полночь, мы вошли в трактир, в котором ещё горели огни. Дюжина Немцев сидят за дюжиною кружек, наполненных пивом, -- в длинных шляпах, с короткими в руках чубуками. В табашном дыму, как в тумане, кривляется перед столом седой весельчак, рассказывает о прежних подвигах своей бурной юности и смешит угрюмых своих братий. Толстая трактирщица переменяет крушки, сердится и смеётся; красноносый трактирщик в зелёном бархатном шлыке, запрятав руки в карманы, ходит взад и вперед, смеется и сердится. Будь здесь живописец, и под его кистию родится Фламандская картина.
В Немецких трактирах везде встречаются такого роду картины в лицах; и разница между Русскими и Немецкими крестьянами состоит только в том, что одни пьют хлебное вино, другие пиво и что-то, называемое вином, похожее на уксус; одни ходят в питейные домы в праздник и только после обеда; другие, кажется, живут в трактирах и в праздники, и в будни, и днём, и ночью.
24 Мая / 5 Июня
Амфитеатр из холмов на берегу Дуная.
Лучи солнечные ещё отражались в перловой росе, которою покрыты были поля и рощи. Светлая сталь сенокосцев сверкала на лугах; игривые жаворонки вились под облаками; тихий зефир едва колебал полевые цветы и листья деревьев. Вышедши из дилижанса, мы поднимались на одну из гор, стоящих между Амштетеном и Штрембергом; и вдруг перед нами открылось одно из великолепнейших зрелищ. При подошве горы, покрытой лесом, катится быстрый и шумный Дунай; на левом его берегу стелется зеленой бархатный, широкий луг; за лугом тысяча холмов, поднимаясь одни над другими, составляют амфитеатр, которого край теряется вдали северного небосклона. Каждый холм украшен или рощею, или домиком, или замком. На одном из пригорков стоит замок Графини Тюргайм, ныне Княгини Разумовской, славившейся в Вене своею красотою.
Мои товарищи называли этот вид Швейцариею; я не знал, как назвать его, и смотрел на всё с изумлением, как младенец на новое для него Божие создание.