— Да-с, неглупый, — не замечая иронии, продолжал Пафнутий Никанорович. — И чем скорее порвете знакомство с разными там Русаковыми, Словцовыми и прочими бунтовщиками, тем для вас лучше.
— В рекомендательных списках знакомых я не нуждаюсь, — ледяным тоном произнес Фирсов и поднялся на ноги.
— Мое дело, милостивый государь, предупредить вас о неприятных последствиях, которые несет за собой ваше знакомство с политическими ссыльными, — поднялся в свою очередь с кресла Захваткин. — Повторяю, что только из уважения к вашему родителю вы пользуетесь свободой, дарованной нам монархом.
— Венцом этой свободы вы, очевидно, считаете девятое января 1905 года? Залитые кровью рабочих декабрьские баррикады Пресни? Пытки и виселицы по всей России? Не так ли? — горячо ответил Андрей.
— Вы забываетесь, милостивый государь! — лицо Захваткина побагровело. — Вы находитесь в полицейском управлении, а не на тайном сборище. Предупреждаю вас последний раз, что если вы не порвете связи с ссыльными, я вынужден буду принять суровые меры. Можете итти.
Андрей круто отвернулся от исправника и вышел из кабинета.
«Либерализм, облаченный в мундир исправника, — что же, хороший урок для меня», — подумал с горечью Андрей.
В тот день Андрей долго бродил по кривым переулкам города, вернулся усталый и, поднявшись к себе в комнату, лег на диван.
«Христина, как жаль, что нет тебя со мной. Один я, никому не нужный и чужой в этом доме».
Тихо скрипнула дверь, и показалась одетая во все темное Василиса Терентьевна. Андрей поднялся.