— Карашо, карашо. Ми создавайт вам лючий условий, — Тегерсен вышел из-за стола. — Завтра занимайт вот эта комнайт, — открыв дверь кабинета, он показал на свою приемную комнату.
— Я прошу, чтобы вы дали мне возможность съездить на несколько дней в Марамыш, — сказала Дробышева.
— Карашо, карашо, — торопливо согласился Тегерсен. И когда посетительница ушла, он сложил губы сердечком, поднес к ним пальцы и прищелкнул языком.
Получив согласие хозяина, Нина Дробышева выехала с попутчиком в Марамыш.
Был жаркий день. Заморенная лошаденька бежала мелкой трусцой, лениво отмахиваясь хвостом от оводов. По сторонам дороги лежали поля, заросшие пыреем. Кое-где виднелись отдельные островки дикой сурепки. Сумрачный вид крестьянских пашен дополняли оголенные рощи. Червь поел всю листву. Возница, угрюмый на вид мужик из деревни Растотурской, на вопросы отвечал неохотно, склонив голову на чемодан, Нина стала дремать. Приехала она в Марамыш в полночь. Утром она направилась к Григорию Ивановичу.
Русаков по обыкновению был в своей мастерской, которая, как и раньше, стояла в переулке на задах батуринского дома. Завидев подходившую Нину, он снял фартук, протягивая руку, спросил:
— Как съездила?
— Неплохо, — здороваясь с Русаковым, ответила Дробышева и посмотрела по сторонам.
— Прости, Нина, — улыбнулся Григорий Иванович, — я был так рад встрече с тобой, что даже забыл обязанности хозяина. Сейчас закрою мастерскую и пойдем ко мне, — сказал он девушке.
— Как Устинья Елизаровна живет? — спросила она доро́гой Русакова.