Штейер, не спуская глаз со своего собеседника, утвердительно кивнул головой.
— Боже мой, как это скучно, опять свели на политику, — не скрывая своей досады, капризно протянула Агния. — Сколько можно говорить! Неужели нет более интересных тем?
— Пардон, — Стаховский поднялся со стула. Его угреватое, с синими прожилками лицо расплылось в улыбке. — Я очень рад, что в лице Константина Адольфовича нашел единомышленника, — кивнул он в сторону Штейера. Тот самодовольно погладил свой подбородок.
— Надеюсь, что и вы, Андрей Никитович, разделяете мои убеждения?
— Я воздерживаюсь от дискуссии, — сухо ответил Фирсов. — Нет настроения, — добавил он и, поклонившись, вышел.
«Болтуны, — подумал он про гостей Агнии. — Спорить не с кем, да, пожалуй, и бесполезно».
Андрей ушел в свою комнату и лег спать. Он долго ворочался на постели, пытаясь уснуть. Вспомнил Устюгова, полемику с Кукарским, затем выплыло взволнованное лицо Виктора. Андрею казалось, что он слышит его гневные слова: «…отказаться от интересов своей родины, быть чужим своему народу, можно ли после этого называться человеком».
Фирсов долго лежал с открытыми глазами, и лишь когда за окном начал брезжить рассвет, он забылся тревожным сном.
Поднималось солнце; позолотило церковные кресты и, спускаясь с соборного купола, зайчиками заиграло на окнах домов.
Было слышно, как открывались калитки да хлопали железные засовы ставней. На улице пронеслось протяжное: «У-угли! У-угли!»