Тогда Зара забыла Тристрама, забыла свою страстную любовь к нему, забыла даже, что она не одна. Перед ее взором ожила маленькая, жалкая фигурка ее брата, освещенная отблеском камина, он указывал пальцем на фигуру Пана и своим детским голоском говорил: "Смотри, Шеризетта, он тоже не похож на других людей, и он тоже играет. Когда я буду с мамой, а ты будешь гулять по этому саду, вспомни обо мне и представь себе, что это я!".

Тристрам, наблюдавший за Зарой, увидел, что лицо ее вдруг побледнело, а в больших темных глазах показались слезы. Как она, должно быть, любила этого человека! И в бешенстве он молча шел рядом с ней, пока они не подошли к самой статуе, стоявшей в центре большой клумбы в форме звезды.

Тут Тристрам вдруг заметил, что свирель Пана отбита и валяется на земле, и с досадой воскликнул:

-- Ну вот! Кто это мог сделать?

А Зара, увидев разбитую свирель, жалобно вскрикнула и, опустившись на каменную скамью, зарыдала. Это показалось ей дурным предзнаменованием: раз инструмент Пана уничтожен, значит, и Мирко не будет больше играть.

Тристрам был поражен. Он не знал, что и делать. Какова бы ни была причина ее горя, теперь он почувствовал щемящую жалость -- Зара рыдала так горько, как будто сердце ее рвалось на части. А ее терзали угрызения совести: ведь, увлеченная своей любовью, она забыла о своем маленьком брате, который, может быть, в это время был тяжко болен или даже умер. При этой мысли Зара едва не задохнулась от рыданий, и Тристрам, не в силах перенести зрелище такого безутешного горя, с отчаянием воскликнул:

-- Зара! Ради Бога, не плачьте так! В чем дело? Может быть, я могу как-нибудь помочь... Зара? -- и он подсел к ней, обнял и привлек к себе, полный желания только утешить ее.

Но она вскочила и отбежала в сторону.

-- Не трогайте меня, -- страстно вскричала она, и в этом движении и восклицании сказалось ее южное происхождение. -- Довольно с меня того, что из-за вас, из-за того, что я постоянно думала о вас, я забыла его! Уходите, оставьте меня одну! -- и она, как серна, побежала вверх по тропинке и, повернув в аллею, скрылась из вида. Тристрам же как сидел, так и остался сидеть, -- он не в состоянии был двинуться с места от изумления.

Когда же способность мыслить возвратилась к нему, он понял, что только что выслушал признание... Значит уже не могло быть и речи о предположениях и подозрениях: Зара сама призналась, что существовал кто-то, кого она должна была любить и кого он заставил ее забыть. И эта последняя мысль внезапно прервала цепь его размышлений. Как понимать ее слова? Он все-таки заставил ее думать о себе? И не этим ли объяснялось загадочное выражение ее лица, которое всегда так притягивало его к себе? Может быть, в ее сердце шла борьба? Но эта утешительная мысль тотчас же перестала радовать его -- ведь то обстоятельство, что Зара думает о нем, вовсе не значит, что она его любит.