В ее больших глазах отразился испуг, и бледные щеки заалели.
-- Я?.. -- в замешательстве произнесла она и судорожно сжала руки. Откуда он мог знать? Значит, он видел ее? Но все равно, он знал, значит, отрицать не было смысла. -- Я так была напугана... что...
Тристрам сделал шаг вперед и опустился возле нее на софу. Итак, ему удалось добиться от нее признания, он ликовал... и, конечно, не желал ни одним словом помочь ей.
Она отодвинулась от него и недовольным тоном продолжала:
-- Могло ведь произойти очень неприятное столкновение с этими людьми, и было очень поздно, поэтому я... я хотела... удостовериться, что вы невредимы.
Она опустила ресницы и краска, сбежав с ее лица, оставила его мертвенно бледным. И если бы самолюбие не помешало Тристраму и он не вспомнил своего обещания, данного ей в свадебную ночь, -- что первым никогда не заговорит о любви, -- он рискнул бы всем и заключил ее в объятия. Но он подавил в себе этот порыв и спокойно спросил:
-- Значит, вас так или иначе касается мое благополучие?
Он все еще сидел рядом с ней на софе, и близость его действовала на Зару, хотя она этого не осознавала и только чувствовала какое-то волнение и отчаянное сердцебиение.
-- Конечно, касается, -- запинаясь, произнесла она, но, заметив его вспыхнувший радостью взгляд, холодно продолжала: -- Скандалы ведь так неприятны и сцены так отвратительны, что я всячески стараюсь их избежать. Прежде мне много приходилось терпеть от них.
Так вот в чем дело! Она только боялась скандала! Тристрам быстро встал и подошел к камину. Это уязвило его в самое сердце.