"Механически приставленныя" именно потому, что у Чехова нѣтъ здоровой вѣры въ жизнь. Потому -- то онъ такимъ рѣзкимъ скачкомъ переходитъ отъ неувѣренныхъ размышленій Лаевскаго (не фонъ-Корена, Михайловскій ошибся) къ фаталистически-увѣреннымъ вѣщаніямъ героевъ драмъ, особенно "Трехъ сестеръ".}.
Безсмыслица жизни, безтолковщина и неурядица обыденныхъ человѣческихъ отношеній пугаютъ и мучаютъ Чехова и вотъ онъ пробуетъ унять свой страхъ передъ обыденщиной, свою скорбь за безсиліе идеаловъ "давней и затаенною мыслью", что "въ этой жизни, даже въ самой пустынной глуши, ничто не случайно, все полно одной общей мысли, имѣетъ одну душу, одну цѣль, и чтобы понимать это, мало думать, мало разсуждать, надо еще, вѣроятно, имѣть даръ проникновенія въ жизнь, даръ, который дается, очевидно не всѣмъ".
Такъ Чеховъ пытается заговорить свой испугъ передъ жизнью, смягчить болѣзненное, и мучительное безысходное сознаніе остраго конфликта идеала и дѣйствительности.
II. Власть обыденщины
"Мнѣ страшна главнымъ образомъ обыденщина, отъ которой никто изъ насъ не можетъ спрятаться".
"Страхъ", соч. т. VI.
Называя Чехова "поэтомъ тоски по общей идеѣ", H. К. Михайловскій имѣетъ въ виду отсутствіе въ его произведеніяхъ "общей идеи" не столько, какъ связующаго принципа, лежащаго въ основѣ художественнаго обобщенія изображаемой дѣйствительности, сколько, главнымъ образомъ, отсутствіе нравственнаго идеала, этого "бога живого человѣка". "Общая идея" понимается здѣсь прежде всего, какъ идеалъ, высшая моральная цѣнность, основной принципъ нравственной оцѣнки дѣйствительности. И герой "Скучной исторіи" Николай Степановичъ, сообщая объ отсутствіи "во всѣхъ картинахъ, которыя рисуетъ его воображеніе", "того, что называется общей идеей или богомъ живого человѣка", имѣетъ въ виду не идею, какъ логическій принципъ объясненія дѣйствительности, а идеалъ, который бы одухотворялъ, осмысливалъ, наполнялъ собой жизнь, согрѣвалъ бы и освѣщалъ остывшую и потускнѣвшую душу нравственнымъ тепломъ и свѣтомъ, поднималъ бы надъ пошлымъ и плоскимъ міромъ житейскихъ будней. Поэтому то, разсуждая въ предыдущей главѣ объ "общей идеѣ", мы все время имѣли дѣло съ идеаломъ Чехова, съ его нравственнымъ богомъ, а не съ идеей, какъ основнымъ художественнымъ обобщеніемъ; въ этомъ же смыслѣ понимали упрекъ Михайловскаго въ отсутствіи у Чехова идеала и упрекъ Скабичевскаго въ "крайнемъ идеализмѣ" Чехова. Но нерѣдко приходится слышать упреки по адресу Чехова, какъ художника, не только за отсутствіе идеала, но и за отсутствіе идеи, за безыдейность въ узкомъ смыслѣ слова. Отмѣчалась слабость обобщающей способности въ творческой работѣ Чехова, отсутствіе смѣлаго художественнаго синтеза, указывалось на случайность, аналитичность, разорванность его произведеній, не рѣдко называли Чехова даже просто фотографомъ...
Очень недавно критикъ, относящійся къ Чехову -- вообще говоря -- очень симпатично, не разъ выступавшій на защиту его {"Русская Мысль" 1901 г., No 11, статья Скабичевскаго о Чеховѣ.}, не считая возможнымъ приписывать Чехову фотографичность, все же говоритъ: "Въ произведеніяхъ г. Чехова нечего и искать какихъ-либо широкихъ обобщеній, типовъ, или опредѣленныхъ идей. Это новая и небывалая еще до сихъ поръ поэзія конкретныхъ фактовъ {Тамъ же 99, курсивъ Скабичевскаго.} и тѣхъ разнообразныхъ настроеній, какія эти факты вызываютъ".
Дорогой цѣной достается Чехову эта апологія Скабичевскаго. Скабичевскій совершенно отрицаетъ какую-либо обобщающую работу въ творчествѣ Чехова, отрицаетъ типичность его произведеній и образовъ, выдавая его головой "поэзіи конкретныхъ фактовъ и тѣхъ разнообразныхъ настроеній, какія эти факты вызываютъ". Такимъ образомъ, стараясь дать въ своей статьѣ оправдательную рѣчь защитника Чехова, Скабичевскій въ сущности выставляетъ противъ него жестокое обвиненіе и при томъ совершенно неосновательное. Чеховъ, по его мнѣнію, имѣетъ "дѣло вовсе не съ какими бы то ни было обобщеніями, а съ поразившими его фактами" {Курсивъ мой.}.
По истинѣ поразительна настойчивость, съ которой цѣнители Чехова не въ похвалу художнику, какъ Скабичевскій, а гораздо чаще, что и понятнѣе, въ порицаніе отказываются видѣть въ его произведеніяхъ широкое художественное обобщеніе. За деревьями не видятъ лѣса, за калейдоскопомъ "Пестрыхъ разсказовъ", "Хмурыхъ людей", "Въ сумеркахъ" и другихъ мелкихъ разсказцевъ не видятъ основного обобщенія чеховскаго изображенія дѣйствительности, того могучаго творческаго аппарата, который перерабатываетъ "поэзію конкретныхъ фактовъ" подъ своеобразнымъ, весьма опредѣленнымъ и рельефно выраженнымъ угломъ зрѣнія.