Чеховъ выдвинулся въ литературѣ въ сумрачную эпоху идейнаго бездорожья, въ самый разгаръ реакціи 80 годовъ, въ тяжелые дни жизни русской интеллигенціи; его драма "Ивановъ", какъ извѣстно, вызвала горячій споръ между двумя литературными поколѣніями: "отцами" -- людьми 60-хъ и 70-хъ годовъ и "дѣтьми" -- "восьмидесятниками". Споръ возгорѣлся изъ-за горделиваго отказа "дѣтей" отъ идейнаго наслѣдства отцовъ во имя новыхъ, "дѣтскихъ" словъ. Это второй конфликтъ отцовъ и дѣтей послѣ борьбы людей освободительной эпохи съ ихъ отцами -- людьми 40-хъ годовъ, второй -- послѣ тургеневскихъ "отцовъ и дѣтей". Дѣти 80-хъ годовъ вели шумную компанію противъ отцовъ, наводняя своими новыми словами гайдебуровскую "Недѣлю". Со стороны отцовъ особенно много участвовалъ въ полемикѣ H. В Шелгуновъ, который велъ въ своихъ "Очеркахъ русской жизни" на страницахъ "Русской Мысли" долгую и упорную борьбу съ юными апологетами "малыхъ дѣлъ" и "свѣтлыхъ явленій". То было время самоувѣреннаго господства въ литературѣ и въ жизни того міросозерцанія, девизъ котораго великій сатирикъ фиксировалъ въ немногихъ, но знаменитыхъ словахъ: "наше время -- не время широкихъ задачъ".
Въ первыхъ своихъ статьяхъ о Чеховѣ Михайловскій указываетъ на связь основныхъ элементовъ чеховскаго творчества съ общимъ нравственнымъ обликомъ и теоретическимъ міросозерцаніемъ людей новаго литературнаго поколѣнія, связь, быть можетъ, со стороны Чехова совершенно безсознательную... Сопоставивъ формулу міросозерцанія восьмидесятниковъ, данную самими литературными представителями поколѣнія "дѣтей", съ господствующимъ тономъ Чеховскихъ "Хмурыхъ людей" и др. произведеній, Михайловскій находитъ между ними несомнѣнное идейное родство. "Новое поколѣніе (80-хъ годовъ) родилось скептикомъ, и идеалы отцовъ и дѣдовъ оказались надъ нимъ безсильными. Оно не чувствуетъ ненависти и презрѣнія къ обыденной человѣческой жизни, не признаетъ обязанности быть героемъ, не вѣритъ въ возможность идеальныхъ людей. Всѣ эти идеалы -- сухія, логическія произведенія индивидуальной мысли, и для новаго поколѣнія осталась только дѣйствительность, въ которой ему суждено жить, и которую оно потому и признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безропотно, оно прониклось сознаніемъ, что всё въ жизни вытекаетъ изъ одного и того же источника -- природы, все являетъ собою одну и ту же тайну бытія, и возвращается къ пантеистическому міросозерцанію" {Цитировано по Михайловскому т. VI, стр. 772.}.
Такъ формулировала "Недѣля" свое, свои новыя слова въ статьѣ "Новое литературное поколѣніе". Здѣсь цѣлый символъ вѣры "дѣтей" восьмидесятниковъ.
Въ своей литературной работѣ Чеховъ, по мнѣнію Михайловскаго, исповѣдуетъ именно этотъ символъ вѣры. "Въ "Ивановѣ", комедіи не имѣвшей, къ счастію, успѣха и на сценѣ, г. Чеховъ явился пропагандистомъ двухъ вышеприведенныхъ "дѣтскихъ" тезисовъ: "идеалы отцовъ и дѣдовъ надъ нами безсильны"; "для насъ существуетъ только дѣйствительность, въ которой намъ суждено жить, и которую мы потому и признаемъ . Эта проповѣдь была уже даже и не талантлива, да и какъ можетъ быть талантлива идеализація отсутствія идеаловъ {Курсивъ мой.} {"Объ отцахъ и дѣтяхъ и о г. Чеховѣ". Сочиненія Михайловскаго т. VI, стр. 778.}.
Но Михайловскій въ первыхъ же своихъ статьяхъ призналъ за Чеховымъ несомнѣнный большой талантъ, что, къ несчастью, не всегда теперь помнятъ не въ мѣру обидчивые за Чехова критики. "Чеховъ большой талантъ. Это фактъ общепризнанный",-- таковъ былъ ранній приговоръ Михайловскаго. Вопросъ шелъ о нецѣлесообразности "не разборчивой растраты" этого большого таланта.
"Г. Чеховъ,-- писалъ Михайловскій въ цитированной уже здѣсь статьѣ "Объ отцахъ и дѣтяхъ и о г. Чеховѣ",-- пока единственный, дѣйствительно талантливый беллетристъ, изъ того литературнаго поколѣнія, которое можетъ сказать о себѣ, что для него "существуетъ только дѣйствительность, въ которой ему суждено жить", и что "идеалы отцовъ и дѣдовъ надъ нимъ безсильны". И я не знаю зрѣлища печальнѣе, чѣмъ этотъ даромъ пропадающій талантъ. Богъ съ ними съ этими старообразными "дѣтьми", упражняющимися въ критикѣ и публицистикѣ: ихъ бездарность равняется ихъ душевной черствости и едва ли что-нибудь яркое вышло бы изъ нихъ и при лучшихъ условіяхъ. Но г. Чеховъ талантливъ. Онъ могъ бы и свѣтить и грѣть, если бы не та несчастная "дѣйствительность, въ которой ему суждено жить". Возьмите любого изъ талантливыхъ "отцовъ" и "дѣдовъ", т.-е. писателей, сложившихся въ умственной атмосферѣ сороковыхъ или шестидесятыхъ годовъ. Начните съ вершинъ въ родѣ Салтыкова, Островскаго, Достоевскаго, Тургенева и кончите -- ну хоть Лейкинымъ, тридцатилѣтній юбилей котораго празднуется на-дняхъ {Рѣчь идетъ въ годъ юбилея Лейкина.}. Какія это все опредѣленныя, законченныя физіономіи, и какъ опредѣлены ихъ взаимныя отношенія съ читателемъ" {Тамъ же стр. 777.}. "Писатель пописываетъ, читатель почитываетъ", эта горькая фраза Щедрина вовсе не справедлива по отношенію къ нему и его сверстникамъ... Между писателемъ и читателемъ была постоянная связь, можетъ быть, не столь прочная, какъ было бы желательно, но несомнѣнная, живая" {Томъ VI, стр. 776.}. Совсѣмъ не тѣ отношенія Чехова, какъ писателя, съ его читателемъ. Постоянной и живой связи здѣсь нѣтъ. "Онъ, по мнѣнію Михайловскаго, дѣйствительно, пописываетъ, а читатель его почитываетъ. Г. Чеховъ и самъ не живетъ въ своихъ произведеніяхъ, а такъ себѣ гуляетъ мимо жизни и, гуляючи, ухватываетъ то одно, то другое. Почему именно это, а не то? почему то, а не другое?" {Тамъ же стр. 777.} Отсюда поразительное безразличіе въ выборѣ темъ. "Г. Чехову все едино,-- что человѣкъ, что его тѣнь, что колокольчикъ, что самоубійца". {Тамъ же, стр. 776.} Въ итогѣ по поводу сборника "Хмурые люди" {Сборникъ "Хмурые люди" нынѣ вошелъ цѣликомъ въ V т. изд. сочиненій Чехова Маркса.} Михайловскій говорить: "Нѣть, не "хмурыхъ людей" надо поставить въ заглавіе всего этого сборника, а развѣ "холодная кровь" {Михайловскій, т. VI, стр. 777.}: г. Чеховъ съ холодною кровью пописываетъ, а читатель съ холодною кровью почитываетъ" {Тамъ же стр. 776.}. Только и всего.
Итакъ, въ авторѣ "Хмурыхъ людей" Михайловскій увидѣлъ дѣйствительно талантливаго художника, но художника съ холодной кровью, идеализирующаго отсутствіе идеаловъ, проповѣдующаго въ унисонъ съ литературнымъ поколѣніемъ 80 гг. реабилитацію дѣйствительности, нравственное оправданіе ея съ точки зрѣнія пантеистическаго міросозерцанія, спокойное и безропотное примиреніе со всѣмъ, что бы не дала эта "дѣйствительность, въ которой суждено жить".
Такъ бы и остался Чеховъ въ глазахъ Михайловскаго "даромъ пропадающимъ талантомъ", къ добру и злу постыдно равнодушнымъ... остался, если бы не "Скучная исторія".
"Скучная исторія" показала Михайловскому другою Чехова, заставила его увидать другой полюсъ Чеховскаго творчества, діаметрально противоположный прежнему "пантеистическому міросозерцанію". Эта другая, правая сторона литературной работы Чехова, его десница, прямо противоположная шуйцѣ, стремленію спокойно и безропотно примириться съ дѣйствительностью, застыть въ безстрастномъ покоѣ нравственнаго безразличія и довольства даннымъ міромъ. Въ "Скучной исторіи" Чехова Михайловскій, вопреки своимъ ожиданіямъ, нашелъ, если не опредѣленный идеалъ, посредствомъ котораго Чеховъ, какъ писатель, вступилъ бы въ тѣсную связь съ читателемъ, то, по крайней мѣрѣ, жгучую жажду, такого идеала.
Прежде безкрылый, какъ бы даже довольный этимъ, Чеховъ теперь "вдругъ вздумалъ летѣть", но, подобно Щедриновскому Чудинову, не нашелъ у себя крыльевъ для полета въ высь, не нашелъ... и затосковалъ. "Потребность идеала, мечты, чего-нибудь отличающаго отъ дѣйствительности и возвышающаго надъ нею,-- пишетъ Михайловскій въ другомъ мѣстѣ, но по поводу Чехова же {Русское Богатство. 1900. No 4 "Литература и жизнь", "Кое-что о г. Чеховѣ", стр. 133.},-- слишкомъ сильна въ людяхъ, чтобы по крайней мѣрѣ тѣ, кто призваны поучать другихъ, могли долго оставаться въ предѣлахъ двухъ измѣреній, т.-е. на плоскости. Нужно, необходимо нужно и третье измѣреніе, нужна линія вверхъ, къ небесамъ, какъ бы кто эти небеса не понималъ и не представлялъ себѣ..."