Я говорю в себе! Я…" Дневальный чиновник извещает императора о приходе Лесепса, начальника продовольствия.
На что вырывать из летописей всемирных уроки провидения? Предлагайте их на скрижалях нетленных перед лицом потомства. Дело идет о гибели человечества; дело идет о том, как и от чего оно гибнет? Завоеватель девятнадцатого столетия в стенах подрытого Кремля и в чертогах, тонувших в пожарном пламени нашего двенадцатого года, пропел не песнь лебединую, но песнь погребальную ратным сонмам двадцати народов. Спросят: "Откуда я заимствовал слова его?" Отвечаю: "Если б тысяча восемьсот двенадцатого года на развалинах Москвы онемело слово человеческое, но остались и слух и зрение, то и тогда бы и воздух и прах дымящийся и могильный вой бурь зимних, тогда все события высказали б песнь погребальную, которую не вымышляю, а предлагаю по слуху, по памяти и по скорбному соображению слов с действием.
Лесепс входит.
Наполеон. Eh bien! Ну!
Лесепс. Ничто не помогло.
Н. Ничто!
Л. Стучал по столу из мешков вашими наполеондорами, сулил все, а мужики наотрез мне сказали: "Хоть головы снимешь с нас, мы не отыщем ни хлеба, ни круп, ни мяса, ни овса, ни сена". И государь! Они протягивали головы свои.
Н. Чудный народ!
Л. "Куда же,-спросил я,-все это делось?" Мужики отвечали: "У нас, видишь, батюшка! Такая земля, что если велит бог, так все спрячет и запрячет.
Затаила она все и от нас: и мы, помолясь господу богу, прогнали жен, детей и стариков наших в леса, на волю божью".