-- Маша одѣвается. Вы ужь не взыщите на насъ. Благодѣтели наши, мокринскіе господа, пріѣхали въ городъ повеселиться; завтра въ собраніе на балъ ѣдутъ; прислали за Машей наряды шить. Теперь ужь, покуда они въ городѣ, не отпустятъ ея отъ себя.
Маша, въ салопѣ, вошла въ комнату и съ удивленіемъ взглянула на Алексѣя Дмитріевича, который отвѣчалъ ей грустнымъ взглядомъ. Ему такъ много хотѣлось высказать Машѣ, сердце его тамъ сильно билось... онъ очень враждебно посматривалъ на Анну Григорьевну.
-- Вы будете веселиться на маслянницѣ, Марья Семеновна? сказалъ онъ.
-- Какое особенное веселье! Буду смотрѣть, какъ барышни наряжаются, да шить имъ обновы. Что это вы, Алексѣй Дмитричъ, какъ на святкахъ вырядились? сказала Маша.
-- На волка ѣду охотиться: или я доканаю звѣря, или онъ меня уходитъ. Вы ужь Семенъ Семенычъ напеките блиновъ, да и помяните меня.
-- Что съ вами, Алексѣй Дмитричъ? Вы сегодня такіе блѣдные: здоровы ли вы? И къ-чему это вы на охоту ѣдете?
-- Авось ухожусь скорѣе, Марья Семеновна! Что мнѣ съ здоровьемъ-то дѣлать? Умру, такъ тятенькѣ руки развяжу.
Анна Григорьевна строго посмотрѣла на Алексѣя Дмитріевича и сказала:
-- Полноте, я вашихъ рѣчей и слушать не хочу! Батюшка на васъ гнѣвается -- потерпите, онъ и помилуетъ. Бываеть въ бѣломъ свѣтѣ, что родительское сердце въ дѣтяхъ, а дѣтское въ камнѣ. Изъ-подъ своей кровли станешь бѣду выносить, горю не поможешь, а только бѣду свою на судьбище чужимъ людямъ передашь. Родной одною рукою бьетъ, а другою приласкаетъ; а чужія руки побьнутъ безъ жалости, съ приговоромъ да причитаньемъ: "по дѣломъ вору и мука". Не заставитъ совѣсть потупиться того человѣка, который своихъ родителей не обманываетъ. Родительская бѣда и дѣтская бѣда -- сестры родныя. Съ благословеніемъ Божіимъ да силами крѣпкими другъ друга въ лихой часъ и отстоятъ можно!
Старуха такъ пристально посмотрѣла на Алексѣя Дмитріевича, что ему стало неловко, и слова ея показались ему укоромъ.