Ничего не было слышно, кроме тихого смеха помешанного изобретателя, да треска дров, которые механически подкладывал в огонь Снеедорф.
Тут лежали наши сани, постромки, запасы пеммикана и овощей, все заботливо уложенное, приготовленное к дороге.
Теперь все это было ненужно.
Позже, в полусне, я видел сгорбившихся у огня Фелисьена и Каму, два жестикулирующих черных силуэта, словно не из действительного мира.
Я снова впал в забытье, пока меня не разбудил шум. Я протер себе глаза и увидал какую-то дикую сцену, шумящих людей, крики, беготню.
— Эге, Карлуша, — ликуя кричал мне Фелисьен, — сердись — не сердись! Машина! Машина! Наконец-то у нас машина! Теперь-то мы улетим! Каму нашла какую-то «отвратительную вещь с крыльями»!
— Теперь — когда поздно, — послышался голос Снеедорфа.
Нас словно облили холодной водой. Мы затихли. К чему нам теперь машина Алексея Сомова, — нам, заживо погребенным?
Каму, действительно, при последнем шатании, когда она искала для нас брусники, нашла странную вещь в пещере, на одном обрывистом холме, и, по ее примитивному описанию, то не могло быть ничем иным, как давно разыскиваемым летательным аппаратом.
Фелисьен бегал по пещере, как зверь в клетке.