Между планами блестела большая дутая ось, на которой были привешены два небольших для трех-четырех лиц купэ, закрытых окнами из асбеста или целлулоида.
Дядя Алексей не счел меня достойной детальных объяснений; он стоял выпрямившись и, подняв руку, с гордостью глядел на свое дело. Мы долго молчали.
— Душечка! — сказал потом тихонько дядя: его голос смягчился, стал нежным, каким я прежде его не слыхала. — Душечка, вот дело моей жизни!
Я помню, как в глубине у меня отозвалось живое и сильное чувство глубокого сострадания к этому бедному старому ребенку, голос которого дрожал от волнения и веры в свои силы. Я видела в душе тщетность его безумных.
А дядя Алексей продолжал:
— Наденька! Наденька! Ты мужественна душой. Ты любишь своего бедного, сумасбродного дядю? Ведь ты дозволишь ему на несколько времени оставить тебя, только на несколько времени, дорогая моя?
От испуга у меня перехватило дыхание. Я вскрикнула.
— Как, дядюшка! Что ты говоришь? Ты бы хотел? И один?
— Один, — глухо сказал дядя тихим, но решительным голосом, — машина, правда, поднимает четверых, но я возьму груз.