П о всему ясно, что законъ, разсчитанный «въ пользу преступленій», предполагаетъ уже существующую наличность сродной грѣховной стихіи въ человѣкѣ. Посему о немъ и сказано προσ-ετέϑη — при-ложенъ сверхъ и въ добавленіе къ бывшему, откуда неизбѣжнымъ результатомъ бываетъ усиленное возбужденіе и спеціальное функціонированіе раннѣйшей грѣховности. Такъ — по опытамъ исторіи — было фактически, и Апостолъ раскрываетъ намъ, что это совершилось не вопреки законоизрекающей волѣ, разъ все предусматривалось въ самомъ началѣ, когда законъ былъ данъ ради его преступленій, чтобы грѣховныя влеченія были познаны и поняты, какъ непреодолимыя въ своемъ прогрессивномъ умноженіи для всѣхъ людей.
Е сли же непремѣннымъ предвареніемъ и обязательнымъ условіемъ водворенія закона должна быть наличность соотвѣтственной ему величины, то онъ не есть учрежденіе ни исконное, ни вѣчное, а возникаетъ и прекращается вмѣстѣ съ появленіемъ и исчезновеніемъ своего двойника. Но извѣстно, что грѣхъ — историческаго происхожденія и подлежалъ упраздненію по реализаціи обѣтованія. Поэтому для закона имѣется точный предѣлъ бытія въ «пришествіи сѣмени, къ которому относилось обѣтованіе» по своему исполненію. Это — нѣчто позднѣйшее и при томъ такое, чѣмъ законъ анулируется по уничтоженію обусловливающаго грѣха. Тогда незыблемо, что обѣтованное сѣмя есть Христосъ (Гал. 3, 16) при Которомъ «прейде сѣнь законная».
V.
Т аковы границы для бытія и дѣйствія закона. Лишь въ нихъ онъ обладаетъ временною и ограниченною важностью, при чемъ его историческія достоинтсва неоспоримы. Законъ, будучи откровеніемъ воли Божіей, былъ опубликованъ въ этотъ достоинствѣ съ характеромъ юридически-принудительнаго постановленія, обязательнаго къ неуклонному исполненію (δυαταγείς). Это его свойство обезпечивалось и посредничествомъ Ангеловъ, на присутствіе которыхъ указывали всѣ чудныя знаменія при Синаѣ (ср. Псал. 106, 4) какъ греческіе переводчики LXX свидѣтельство о нихъ усматривали во Втор. 33, 2, читая: ἐϰ δεξιῶν αὐτοῦ ἄγγελοι μετ’ αὐτοῦ (по-славянски: «Господь отъ Синаи пріиде, и явися отъ Сіира намъ и приспѣ отъ горы Фарани, и пріиде со тмами святыхъ, одесную Его Ангели съ Нимъ »). Это вѣрованіе свойственно и іудейству (судя по Іосифу Флавію, Филону, Книгѣ Юбилеевъ) и первохристіанству, гдѣ еще архидіаконъ Стефанъ обличалъ жестоковыйныхъ іудеевъ (Дѣян. 7, 53), что они приняли законъ «устроеніемъ ангельскимъ» (εἰς διαταγὰς ἀγγέλων), и — не сохранили. Такое участіе безплотныхъ небесныхъ духовъ христіанскій первомученикъ считалъ символомъ славы закона, какъ и посланіе къ Евреямъ (2, 2) принимаетъ его за вѣрную поруку твердости ветхозавѣтнаго слова, преступленіе и ослушаніе коего влекли за собою праведное воздаяніе. Съ другой стороны, и послѣднимъ посредникомъ Синайскаго закона былъ Моисей, ибо Господь вручилъ скрижали завѣта вождю Израильскому (Исх. 31, 15), который и принесъ ихъ народу въ своихъ рукахъ (Исх. 32, 15). Посему фактически законъ былъ данъ «рукою Моисея» (Лев. 26, 46), а это былъ великій пророкъ, отмѣченный особымъ благоволеніемъ Божіимъ въ сіяніи лица его (2 Кор. 3, 7).
В се это громко говоритъ о величіи закона. Апостолъ нимало не отрицаетъ этого историческаго отличія, но по нему отпредѣляетъ дѣйствительное достоинство Синайскаго института. Въ немъ воля Божія не достигала людей прямо, и даже содѣйствіе ангельское сопровождалось активнымъ сотрудничествомъ человѣческимъ, чрезъ которое только и весь процессъ достигъ желаннаго успѣха. Евреи отказались сами говорить съ Іеговой и избрали для этого Моисея (Исх. 20, 19), и онъ стоялъ между Господомъ и между ними въ то время, когда былъ учрежденъ завѣтъ на Хоривѣ (Втор. 5, 5. 2). Тутъ Моисей былъ не просто делегатомъ своего народа, но и его посредникомъ въ сношеніяхъ съ Богомъ, въ силу чего и Христосъ по сравненію съ нимъ называется лучшимъ ходатаемъ — новаго завѣта (Евр. 7, 6; 11, 15; 12, 24).
VI.
В ъ результатѣ имѣемъ, что спеціальная особенность Синайскаго законоположенія состояла въ томъ, что тутъ откровеніе Божіе являлось опосредствованнымъ, ибо опубликовано къ обязательному исполненію черезъ посредника, Значитъ, вся фактическая типичность и заключалась въ этомъ свойствѣ — посредничества, откуда должна точно раскрываться самая природа всего института по его реальнымъ качествамъ въ положительномъ или отрицательномъ смыслѣ. Но писатель уже поставилъ себѣ вопросъ: что такое по своему достоинству законъ? — и естественно, что для отвѣта онъ сосредоточивается на самомъ характерномъ отличіи. Таковымъ служитъ «посредничество», и Апостолъ беретъ это качество въ самомъ существѣ и говоритъ объ ὁ μεσίτης, разумѣя подобнаго субъекта по самой принципіальной роли, а не по конкретнымъ примѣненіямъ, часто случайнымъ и недостаточнымъ.
И такъ: что же такое всякій посредникъ по самому этому свойству посредничества! Выясненіемъ сего должна раскрыться подлинная природа и самаго посредствующаго учрежденія. Слова св. Павла по этому предмету (въ стихѣ 20-мъ) кратки и категоричны, но настолько таинственны, что нѣкоторые именно ихъ относятъ къ числу «неудобь разумнаго», каковое Апостолъ Петръ находилъ въ писаніяхъ Павловыхъ (2 Петр. 2, 16). Во всякомъ случаѣ мы имѣемъ чуть не до 500 толкованій даннаго стиха съ разными оттѣнками, иногда прямо противоположными. Одни исходятъ изъ убѣжденія, что посредникъ это — Христосъ и что, будучи единымъ для ветхаго и новаго завѣта, онъ въ правѣ отмѣнять первый и по своему богочеловѣчеству могъ объединять іудеевъ и язычниковъ. Но въ апостольскомъ текстѣ предполагается, несомнѣнно, не Христосъ, на прерогативы и дѣйствія Коего нѣтъ намека. Другіе усматриваютъ тамъ единство Божіе въ фактѣ обѣтованія, исключающее двойственность въ дарованіи еще и закона; однако, непостижимо, почему единый субъектъ не можетъ издавать разныхъ распоряженій, хотя бы даже не вполнѣ согласныхъ между собою. Третьи противопоставляютъ это единство (Божіе) множеству Ангеловъ или людей, между тѣмъ для сего было бы достаточно и двойства. Четвертые понимаютъ ἑνός безлично, но это противорѣчитъ уже самому званію посредника, который всегда бываетъ примирителемъ двухъ сознательныхъ воль, ибо для безличнаго раздѣленія требуется лишь механическое сліяніе или соподчиненіе.
VII.
М ы видимъ теперь, что всѣ отмѣченныя толкованія не столько изъясняютъ интересующій апостольскій текстъ, сколько привносятъ въ него постороннія соображенія и тѣмъ затемняютъ непосредственный смыслъ фразы: ὁ δὲ μεσίτης ἑνὸς οὐϰ ἔστιν, ὁ δὲ Θεὸς εἷς ἐστιν. Слѣдовательно, надо сосредоточиваться на самыхъ апостольскихъ терминахъ въ ихъ ближайшемъ, прямомъ значеніи.