Библейский греческий язык в писаниях Ветхого и Нового завета - Глубоковский Николай

5. Евраистическій элементъ въ Новомъ Завѣтѣ.

Сказанное о евраистическомъ элементѣ у LXX-τи примѣнимо безъ исключенія къ этому элементу также и въ Новомъ Завѣтѣ. Природнымъ языкомъ Іисуса Христа и Его Апостоловъ былъ арамейскій, а такъ какъ они жили „въ провинціи“, то ихъ арамейскій языкъ былъ болѣе грубъ, чѣмъ у образованныхъ людей городовъ и особенно Іерусалима. Всѣ новозавѣтные писатели—даже свв. Павелъ и Лука, родившіеся внѣ Палестины,—были подъ евраистическими вліяніями и вносили въ свои писанія евраистическій элементъ. Къ арамаизмамъ нужно присоединить еще „раввинизмы“, т. е. извѣстныя выраженія, ходившія въ школахъ и въ устахъ раввиновъ или учителей закона. Евраизмы Новаго Завѣта суть совершенные или полные, когда нѣтъ ничего греческаго: несовершенные, неполные или частичные, когда въ нихъ есть и нѣчто греческое. Всѣ новозавѣтные евраизмы можно отыскать въ новозавѣтныхъ, лексиконахъ и грамматикахъ и въ спеціальныхъ трактатахъ о нихъ. Однако вотъ нѣкоторые примѣры. I. Слова: а) слова еврейскія склоняемыя и несклоняемыя: ἁβαδδών, γεέννα, ἁμήν σατᾶν и σατανᾶς.—б) Греческія слова съ евраистическимъ смысломъ: θάνατος „гибель, язва“; κακία „мученіе, трудъ, забота“; ο̇ διάβολος „обвинитель, клеветникъ“ (въ рѣчи о сатанѣ); ἡ θάλασσα „озеро“; ἡ ἅδης „преисподняя“ (въ смыслѣ еврейскаго „шеола“); το ὑποζυγιον „ослица“; είς „первый“.—в) Евраистическія метаформы въ іудейскомъ вкусѣ: σὰρξ καὶ αῖμα =человѣкъ со стороны его слабой и немощной природы; πλατύνειν τὴν καρδίαν „расширять сердце = распространять свою нѣжность“; σπλαγχνίζομαι „чувствую состраданіе“ и σπλάγχνα „расположеніе, состраданіе (жалость), нѣжность“; τάς ὁδούς μου ἑν Χριστῷ „мой способъ дѣйствованія“; στηρίζειν τὸν πρόσωπον αὐτοῦ τοῦ πορεύεσθαι „рѣшиться идти“; πορευεσθαι и περιπατεῖν „вести себя, жить, дѣйствовать“. Но много такихъ фигуральныхъ выраженій общи всѣмъ языкамъ, ибо они непроизвольно раждаются въ умахъ людей, напр. „успеніе смерти“, „жаждать отмщенія“, „поглотить свое состояніе“. Самая ординарная проза не обходится безъ такихъ фигуръ,—и разъ ихъ находятъ въ Новомъ Завѣтѣ, тутъ должно предполагать а priori, что онѣ—евраистическія, какъ напр., πίνειν τὀ ποτήριον=„нести свой жребій“, „подчиняться своей участи“.—г) Евраистическія выраженія внесены въ греческую рѣчь: ἑν γεννητοῖς γυναικῶν=ἑν ἀνθρώποις; οι̇ υἱοὶ τῆς ἀπειθείας=οἱ ἀπειθοῦντες; καὶ προσθείς εἶπεν и προσέθετο πέμψαι.—д) Усилительныя утвержденія и наглядныя представленія идеи: πάντες α̇πὸ μικροῦ ἕως μεγάλου (Дѣян. VIII, 10); καὶ ὡμολόγησε καὶ οὐκ η̇ρνήσατο (Ін. I, 20); ἁνοίξας τὸ στόμα αὐτοῦ εἶπεν (Дѣян.VIII 35. X, 34); διὰ στόματος Δαυείδ (Дѣян. 1,16. IV, 25); ἐποίησεν κράτος ἑς βραχίονι αὐτοὐ (Лк. 1, 51).—II. Синтаксисъ. а) Евраистическія конструкціи: α̇νέπεσον πρασιαὶ πρασιαί (Мрк. VI, 40) „группами, рядами“; τρίτην ταύτης ἡυέραν ἅγει (Лк. XXIV, 21); ὁτι ἥδη ἡμέραι τρεῖς προσμένουσίν μοι (Мѳ. XV, 32).—б) независимая конструкція слова, поставленнаго въ главѣ фразы, или обособленнаго приложенія, въ качествѣ casus pendens (косвеннаго падежа): Мрк. XII, 38. Лк. XX, 27. Дѣян. X, 37. Филипп. III, 18. 19. Апок. I, 6. III, 21.—в) Родит. пад. связывается съ предшествующимъ словомъ для его квалификаціи или описанія: ἀνάστασις ζωῆς, ἀνάστασις κρίσεως, δικαίωσις τῆς ζωῆς; σῶμα τῆς αμαρτίας; τὸν οι̇κονόμον τῆς α̇δικίας=τὸν ἅδικον οι̇κονόμον; τὸν μαμωνᾶ τῆς α̇δικίας, τέκνα φωτός, πληγὴ θανάτου „смертельная рана“. г) Степени сравненія: καλὸν σοί ἑστιν εἰσελθεῖν… ὴ δύο χείρας ἕχοντα βληθῆναι (Мѳ. XVII, 8) и λυσιτελεῖ αὐτῷ… ἣ ἵνα σκανδαλίσῃ (Лк. XVII, 2), χαλεποὶ λίαν ὡστε (Мѳ. VIII, 28), πιστός ἑστιν καὶ δίκαιος ίνα ἀφῇ (1 Іо. I, 9)=„Онъ достаточно вѣренъ своему слову и достаточно праведенъ, чтобы отпустить“…—д) Отрицательная клятва (клятвенное отрицаніе): ἀμὴν λέγω ὑμῖν, εἰ δοθήσεται τῇ γενεᾷ ταύτῃ σημεῖον у Марк. VIIІ, 12 и ср. греческую конструкцію у Мѳ. XVI, 4: σημεῖον οὐ δοθήσεται αὐτ ῷ. —е) Евраистическій смыслъ сообщается греческой конструкціи; такъ, будущ. время съ значеніемъ повелѣнія въ обыкновенной греческой рѣчи сохраняло этотъ оттѣнокъ лишь въ ослабленной степени, а въ греческомъ евраистическомъ онъ снова усиливается (Мѳ. I, 21).—Если евраистическій способъ выраженія находитъ въ греческомъ соотвѣтствующее выраженіе, онъ благопріятствуетъ употребленію именно этого послѣдняго; таковы: употребленіе вопросительнаго оборота для усиленія утвержденія и отрицанія, употребленіе перифрастическаго (описательнаго) спряженія, употребленіе настоящ. и прош. несоверш. временъ за счетъ аориста повѣствовательнаго, употребленіе неопредѣл. наклон. съ τοῦ. Вслѣдствіе сего вліяніе еврейскаго языка простирается и на собственно греческія конструкціи: увеличивая ихъ употребленіе. Наконецъ, говоря вообще, языки еврейскій и арамейскій, какъ простые и народные, способствовали тому, что новозавѣтные писатели стали употреблять обиходный греческій языкъ съ простыми и даже народными конструкцiями.—III. Арамаизмы въ собственномъ смыслѣ. —а) Слова: ἀββᾶ, ρακά, μαμωνᾶς, ἐφφαθά, Κηφᾶς, γεύεσθαι τοῦ θανάτου „подвергнуться смерти“; ἕρχου καὶ ἴδε „иди посмотрѣть, смотри“—формула приглашенія; δέω καὶ λυω „запрещаю и позволяю“; τὰ ο̇φελήματα „грѣхи“; τὰ ο̇φελήματα или τὰς αμαρτίας α̇φιέναι; σὰρξ καὶ αῖμα, какъ отмѣчено выше; ο̇ αι̇ὼν οῦτος, ὁ ἑνεστὼς αἰών, ο̇ αι̇ὼν ο νῦν αἰών „вѣкъ нынѣшній до его скончанія“; ο̇ αἰὼν ἐκεῖνος, ο̇ αι̇ὼν ὁ ἐρχόμενος; „вѣкь будущій послѣ окончанія нынѣшняго“; μεθιστάνειν ὅρη „переставлять горы“; θάνατος (Апок. VI, 8. ХVIII, 8) „погибель“; εἰς „одинъ“ въ смыслѣ неопредѣленнаго члена и перифрастическое спряженіе—это особенно замѣтные арамаизмы; τί ὐμῖν δοκεῖ;—это есть раввинистическая формула для вступленія къ обсужденію.—б) Конструкціи. Здѣсь евраизмы менѣе многочисленны, чѣмъ по отношенію къ смыслу словъ. Еврейскій языкъ существенно отличается отъ греческаго; погречески невозможно подражать большинству конструкцій еврейскаго языка, но было легко—по аналогіи—придать греческому слову еврейскій смыслъ. Вѣдь и вообще всякій иностранецъ довольно легко схватываетъ здѣсь ходячія и простыя конструкціи извѣстнаго языка, но совсѣмъ не такъ легко усвояетъ всѣ слова лексикона со всѣми ихъ значеніями или общій характеръ, „геній“ (духъ) своего новаго языка (Іосифъ Флав. Древн. іуд. XX, 11).—Когда извѣстное евраистическое или послѣклассическое выраженіе свойственно Новому Завѣту и потомъ встрѣчается у христіанскихъ писателей, тутъ нужно а priori предполагать, что послѣдніе заимствовали ихъ изъ Новаго Завѣта, напр., στηρίζειν τὸ πρόσωπον, ἐνωτίζεσθαι.—Въ каждой категоріи евраизмовъ есть законъ или правило, и полезно отыскать ихъ основаніе. Такъ, въ библейскомъ греческомъ языкѣ глаголы со значеніемъ „вѣровать, думать, замѣчать, чувствовать, говорить и объявлять“ принимаютъ одинаковую конструкцію—съ ὅτι—или наклоняются къ сему, а глаголы со значеніемъ „думать“ часто содержатъ идею „говорить, сказывать“, напр., ἕδοξαν (Мѳ. III, 9. Мрк VI, 49). Основаніе обоихъ этихъ явленій въ томъ, что думать и высказывать свои думы—это часто было для еврея одно и то же (см. и выше). Равно желат. наклон.— кромѣ пожеланій—есть форма абстракціи, возможности, смягченнаго утвержденія, а такіе пріемы мышленія по природѣ противны еврею.

6. Евраистическій элементъ Новаго Завѣта по сравненію съ таковымъ же у LXX-тu.

Вліяніе еврейскаго языка измѣнило греческій въ Новомъ Завѣтѣ такъ же, какъ и у LXX-ти, произведши на него одинаковыя воздѣйствія. Общій евраистическій отпечатокъ въ существенномъ тожественъ въ обоихъ; евраизмы новозавѣтные аналогичны или тожественны таковымъ же у LXX-ти.—LXX—это переводъ на греческій языкъ; правда, нѣкоторыя книги составлены погречески, но можно сказать, что писатели ихъ мыслили поарамейски или поеврейски, почему ихъ творенія также не менѣе евраистичны. Новый Завѣтъ [кромѣ первоначальнаго Евангелія отъ Матѳея] написанъ непосредственно погречески, и его писатели мыслили на (евраистическомъ) греческомъ языкѣ,—по крайней мѣрѣ, болѣе часто, чѣмъ LXX.—Въ І-мъ вѣкѣ нашей эры евраистическій греческій языкъ являлся болѣе легкимъ, болѣе гибкимъ, болѣе корректнымъ, болѣе богатымъ такими греческими оборотами, какихъ не было у LXX-ти въ ихъ евраистическомъ языкѣ за три вѣка раньше или при самомъ его рожденіи.—LXX—это были іудеи, жившіе въ еврейской средѣ, и переводили они на греческій языкъ, сами вырабатывая многіе термины, обороты и т. п. Евреи-писатели Новаго Завѣта начали не тотчасъ же съ письменнаго изложенія погречески христіанскаго откровенія, которое было сообщено поарамейски. Нѣтъ,—ученіе это въ теченіе нѣкотораго времени проповѣдывалось устно погречески еще до написанія новозавѣтныхъ книгъ; и вотъ именно этотъ греческій языкъ христіанскаго проповѣдничества, уже сформировавшійся и обращавшійся, употребили въ своихъ твореніяхъ новозавѣтные писатели, болѣе или менѣе долго пользовавшіеся имъ словесно. Греческій языкъ LXX-ти часто есть лишь буквалистическій переводъ съ еврейскаго, а въ Новомъ Завѣтѣ онъ гораздо независимѣе отъ евраистическаго вліянія. Вслѣдствіе этого Новый Завѣтъ даетъ намъ обычный греческій языкъ I вѣка гораздо больше и лучше, чѣмъ LXX—языкъ своей эпохи. Отсюда же вытекаетъ, что для выясненія истиннаго характера свободнаго и нормальнаго вліянія еврейскаго языка на греческій нужно пользоваться Новымъ Завѣтомъ, а не LXX, да и въ Новомъ Завѣтѣ слѣдуетъ устранить отрывки, гдѣ воспроизводится сказанное или сообщенное поарамейски, ибо тутъ греческій языкъ тоже можетъ носить характеръ перевода. Должно выбирать книги и отрывки, въ коихъ писатель мыслитъ самъ для себя и выражается погречески независимо и свободно; таковы посланія.—LXX—это нѣсколько переводчиковъ, и всѣми чувствуется различная рука въ разныхъ книгахъ, но все же языкъ и стиль въ существенномъ тожественны. Въ Новомъ Завѣтѣ языкъ съ матеріальной стороны—по словамъ и конструкціямъ—остается тожественнымъ или почти такимъ во всѣхъ книгахъ, но способъ распоряженія этимъ языкомъ и стиль глубоко разнятся у различныхъ писателей.—LXX имѣютъ евраизмы, а въ Новомъ Завѣтѣ больше арамаизмовъ и раввинизмовъ. — У LXX-ти евраистическая окраска—густая, яркая, простирается во всѣ книги и во всѣхъ частяхъ и почти вездѣ въ одинаковой степени. Въ Новомъ Завѣтѣ евраистическая окраска ощутительна почти повсюду, но она не чрезмѣрна, какъ у LXX-ти, и распредѣпяется весьма неравномѣрно—даже въ одной книгѣ. Едва замѣтная въ посланіи къ Евреямъ и въ нѣкоторыхъ главахъ книги Дѣяній,—она весьма сильна въ Апокалипсисѣ и крайне неравномѣрно распредѣляется въ Евангеліи св. Луки и въ книгѣ Дѣяній, гдѣ нѣкоторые отрывки—чисто евраистическіе.—Предшествующія наблюденія показываютъ, что Новый Завѣтъ составленъ погречески, а не могъ быть (—кромѣ перваго Евангелія—) сначала составленъ поеврейски и потомъ переведенъ погречески.—Въ Новомъ Завѣтѣ много новыхъ идей, каковы, напр., спеціально христіанскія идеи; ихъ у LXX-ти нѣтъ.— Языкъ Новаго Завѣта есть младшій братъ языка LXX-ти, а не его сынъ, и—будучи болѣе молодымъ—нуждался только въ помощи и содѣйствіи старшаго. Ко времени своего распространенія въ эллинизованномъ мірѣ чрезъ проповѣдь христіанство образовало для себя свой языкъ, какъ три вѣка предъ симъ іудейство составило свой (въ переводѣ LXX).—Нельзя постигнуть ясно и полно Новый Завѣтъ, не узнавши существенные элементы языка еврейскаго не менѣе, чѣмъ и при уразумѣніи LXX-ти. Какъ и при LXX-ти, нельзя предаваться чтенію Новаго Завѣта, не отрѣшившись отъ литературной и традиціонной формы греческаго классическаго языка и не ознакомившись близко съ новою манерой мыслить и выражаться.

7. Христіанскій элементъ Новаго Завѣта.

Первое лингвистическое измѣненіе, произведенное христіанствомъ, было въ языкѣ арамейскомъ, гдѣ оно начато Самимъ Іисусомъ Христомъ и продолжено Его учениками, пока они жили съ христіанскими арамейскими общинами Палестины.—Второе было въ языкѣ греческомъ чрезъ эллинистическихъ христіанскихъ проповѣдниковъ. Оно совершилось при слѣдующихъ условіяхъ: а) греческій языкъ подпадалъ вліянію языка арамейскаго, уже христіанизированнаго, и копировалъ отсюда или переносилъ погречески арамейскія христіанскія выраженія, б) Религіозныя разсужденія христіанскихъ проповѣдниковъ по поводу своихъ принциповъ, споры съ іудействующими противниками или еретиками, опроверженіе язычества, разъясненія въ интересахъ наученія неофитовъ—всѣ эти причины вели къ теоретическому развитію христіанской доктрины. Но послѣдняя является также и практическою, она даетъ жизни новое, сверхъестественное понятіе, она примѣняется ко всѣмъ потребностямъ и ко всѣмъ актамъ обыкновенной жизни, подлежащей моральному закону. Это теоретическое и практическое развитіе христіанства по необходимости произвело соотвѣтствующее измѣненіе въ обычномъ греческомъ языкѣ, который сталъ развиваться параллельно сему, вырабатывая христіанскій греческій языкъ. Такъ, въ посланіяхъ первородный грѣхъ, благодать, обитаніе и дѣйствованіе Духа Св. въ душахъ, духовное возрожденіе души и возникающая затѣмъ новая жизнь, безполезность дѣлъ и обрядностей іудейскаго закона, искушенія и испытанія, отношеніе христіанина ко внѣшнему міру и его благамъ—всѣ эти идеи глубоко затрагиваютъ греческій языкъ, развиваютъ и преобразуютъ его. в) Поскольку новозавѣтные писатели употребляли въ своихъ писаніяхъ языкъ устнаго проповѣданія, уже сформировавшійся до извѣстной степени,—этимъ самымъ они способствовали дальнѣйшему развитію языка въ томъ же христіанскомъ направленіи, какъ это было съ самаго начала, г) Измѣненія языка подъ христіанскимъ вліяніемъ подчинялись законамъ аналогіи: собственный смыслъ греческаго слова расширялся, чтобы чрезъ него выражалась христіанская идея; евраистическій смыслъ греческаго слова тоже получалъ расширеніе одинаковаго свойства; новыя сложныя или производныя, выражая чисто христіанскія идеи, слѣдовали обычнымъ законамъ евраистическаго греческаго языка, и пр. д) Христіанскій элементъ не одинаково равномѣрно распространенъ по Новому Завѣту. Напр., въ посланіяхъ, которыя даютъ намъ развитіе христіанскихъ принциповъ, онъ является значительнымъ и отчетливымъ, болѣе чистымъ и спеціально христіанскимъ, чѣмъ въ Евангеліяхъ, гдѣ онъ нѣсколько окутанъ іудейскимъ покровомъ. е) Христіанскій колоритъ совершенно отличенъ отъ евраистическаго. Вліяніе и колоритъ христiанскіе болѣе глубоки и болѣе распространены въ Новомъ Завѣтѣ, чѣмъ евраистическія. При всемъ томъ христіанскій колоритъ менѣе поражаетъ насъ: мы слишкомъ привыкли къ христіанскимъ идеямъ и выраженіямъ; христіанскій смыслъ заключается особенно въ христіанизаціи значенія греческихъ или греко-евраистическихъ словъ и потому гораздо болѣе затрагиваетъ лексиконъ, стиль и экзегесисъ, чѣмъ морфологію или синтаксисъ. Напротивъ, евраистическое вліяніе производило значительныя измѣненія и неправильности.—Приводимъ, примѣры христіанскаго вліянія. Новыя слова—сложныя или производныя: ἀναγεννᾶ̣ν. ἀναζῇν, ἀλλοτριεπίσκοπος, αι̇μοτεκχυσία, θάπτισμα, σαββατισμός, συνσταυροῦσθαι. Слова и выраженія, принявшія христіанскій смыслъ: ἅρτονκλάσαι, κόσμος, σωτηρία, ζωή, εὐαγγέλιον, κηρύσσειν и κήρυγμα; οι̇ κλητοί; οἱ ἐκλεκτοί, ἀπόστολοι, μάρτυρες; οἰκοδομή и οἰκοδομεῖν; ἄνωθεν γεννᾶσθαι; ἀκούειν и ὁρᾷν въ примѣненіи къ актамъ λόγος'а въ Евангеліи св. Іоанна. Слова и выраженія техническія: βαπτίζειν, τίστις, οἱ πιστοί, διάκονος, ἑπίσκοπος, πάσχειν въ рѣчи о страданіяхъ Господнихъ, ζῇν ἑς κυρίῳ, πρεσβύτεροχ; τὸ πνεῦμα или πνεῦμα ἅγιον для обозначенія Третьяго Лица Св. Троицы и ὁ λόγος, ὁ υι̇ός—для Второго Лица; (ὁ) θεός—съ или безъ члена, какъ собственное имя единственно существующаго Бога, Котораго евреи называли ὁ θεὸς ὁ ζῶν. Новые метафоры, гдѣ явленіями матеріальнаго міра описываются явленія христіанскаго сверхъестественнаго міра: περιπατεῖν ἐν καινότητι ζωῆς, κατὰ σάρκα, ἐν ἡμέρᾳ, ἐν σκότει, κατὰ ἄνθρωπον, τῷ αὐτῷ πνεύματι, ἐν τῷ φωτί и пр.; πέτρα σκανδάλου, τὸ σκάνδαλον τοῦ σταυροῦ; τὰ βέλη τοῦ πονηροῦ τα̇ πεπυρωμένα и τὸν θυρεὸν τῆς πίστεως (Εѳ. VI, 16); εἵ τις θέλει ο̇πίσω μοῦ ἐλθεῖν, ἀπαρνησάσθω ἐσυτὸν καὶ ἀπὰτω τὸν σταυρὸς αὐτοῦ καὶ ἁκολουθείτω μοι (Мѳ. XVI, 24), при чемъ евраистическое выраженіе ο̇πίσω μοῦ ἐλθεῖν принимаетъ христіанскій характеръ; ἐπὶ ταύτῃ τῇ πέτρα οι̇κοδομήσω μου τήν ἐκκλησίας καὶ πύλαι ἅδου οὐ κατισςύσουσις αὐτῆς, δώσω σοι τὰς κλείδας κτλ. (Μѳ. XVI, 19); ὁ ὼν ει̇ς τὸν κόλπον τοῦ πατρός (Ін. I, 18). Новое— христіанское—соотношеніе между словомъ и его дополненіемъ и конструкціи особенныя: ἀποθανεῖν τῇ ἁμαρτίᾳ; ζῇν τῷ θεῷ ἐν Χριστῷ Ἰησου (Рим. VI, 11); τῶν πιστευόντων διʼ ἀκροβυστίος и τῆς ἐν ἀκροβυστίᾳ πίστεως; βαπτίζειν τινὰ ἑν πνεύματι, εἰς πνεῦμα, εἰς τὸ ὅνομα τοὺ πατρός, ἐπὶ τῷ ο̇νόματι. ἐν τῷ ο̇νόματι, εἰς Χριστόν, εἰς τὸν θάνατον. εἰς ἓν σῶμα; ἧν πρὸς τὸν θεόν съ богословскимъ значеніемъ „въ Богѣ и въ единеніи Съ Богомъ“—ὁ ὥν εἰς τὸν κόλπον (Ін. I, 1. 18); ἑνδυναμοῦσθε ἐν Κυρίῳ καὶ ἐν τῷ κρἀτει τῆς ἰσχύος αὐτοῦ (Εѳ. VI, 10) „чрезъ Господа и въ единеніи съ Нимъ. Его силою и пребывая въ сферѣ дѣйствія этой силы“.

8. Характеристическія черты языка Новаго Завѣта.

а) Анализъ составныхъ элементовъ новозавѣтнаго языка показываетъ, что на него нужно смотрѣть, какъ на языкъ живой, радикально преобразующійся подъ „иностраннымъ“ воздѣйствіемъ іудеевъ при проповѣданіи новаго христіанскаго ученія въ мірѣ. По смерти первыхъ проповѣдниковъ такое преобразованіе продолжалось еще нѣкоторое время уже подъ однимъ христіанскимъ вліяніемъ, въ результатѣ чего долженъ былъ явиться собственно, такъ называемый, греческій христіанскій языкъ. При нормальномъ полномъ развитіи всякій языкъ заключаетъ фактически три элемента: литературный языкъ—ораторовъ, историковъ, философовъ и пр.; обычный языкъ, употребляемый людьми хорошаго воспитанія для повседневнаго обращенія; народный языкъ у людей безъ всякой культуры. Всѣ эти три языка могутъ проникнуть и удержаться въ письмени безъ измѣненія. Такъ, и въ нѣкоторыхъ частяхъ Новаго Завѣта замѣтенъ именно литературный языкъ. Посланіе къ Евреямъ соприкасается съ нимъ своимъ періодическимъ и тщательнымъ стилемъ. Посланіе св. Іакова обнаруживаетъ въ стилѣ и колоритѣ поэтическія свойства, которыя справедливо вызываютъ удивленіе. Въ книгѣ Дѣяній—особенно послѣ ІХ-й главы—нѣкоторые разсказы и рѣчи не лишены ни чистоты, ни изящества; когда св. Павелъ говоритъ тамъ грекамъ или царю Агриппѣ,—языкъ сейчасъ же принимаетъ извѣстный литературный отпечатокъ. Впрочемъ, и литературные греческіе писцы могли поправлять нѣкоторыя новозавѣтныя творенія. Эти писцы упоминаются въ Рим. XVI, 2. 1 Кор. XVI, 21. Кол. IV, 28. 2 Ѳессал. III, 18, а въ Дѣян. XXIV, 1-2 іудейскій первосвященникъ для веденія своего дѣла пользуется услугами греческаго ритора Тертулла. Посланіе св. Іакова могло выйти изъ рукъ литературнаго писца. Но,—говоря точно,—новозавѣтные писатели вовсе не литераторы въ родѣ Элія Аристида, Діона Хризостома, Іосифа Флавія и Филона, св. Климента римскаго, св. Іустина и др. Пиша для (миссіонерскаго) обращенія, для всѣхъ, они по необходимости пользовались языкомъ всѣхъ, какой узнали изъ устъ всѣхъ; они старались быть ясными, простыми и легкими, не заботясь о томъ, чтобы писать искусно. Общій тонъ новозавѣтнаго языка—это тонъ языка простого и ходячаго. Но въ этомъ простомъ языкѣ подмѣчается заботливость, которая человѣка средняго класса заставляетъ писать лучше, чѣмъ онъ говоритъ, инстинктивно избѣгая словъ и реченій слишкомъ простонародныхъ, небрежныхъ или неправильныхъ. Съ другой стороны,—вышедши изъ народа и соприкасаясь особенно съ народомъ,—новозавѣтные писатели не могли вполнѣ избѣжать его вліянія; отсюда слова, формы, конструкціи и реченія иногда простонародныя, какія можно назвать вульгаризмами, а иногда еще и нѣкоторая просто народная манера въ стилѣ. Литературнаго грека смущали идеи, образы, строй и колоритъ въ языкѣ Новаго Завѣта, недостаточность искусства новозавѣтныхъ авторовъ въ ихъ писаніяхъ. Даже св. Павелъ долженъ былъ считаться съ этимъ нѣсколько неблагопріятнымъ впечатлѣніемъ, какое производилъ на грека его новый языкъ христіанскаго проповѣдничества (см. 1 Кор. II, 1 и 2 Кop. I, 6). Это неблагопріятное впечатлѣніе испытывали и образованные люди эпохи возрожденія—при сравненіи греческаго классическаго и новозавѣтнаго языковъ. Мнѣніе ихъ резюмируется словами Сомэза (Saumaise, Salmosius) въ его книгѣ De hellenistica (Лейденъ 1643, въ 12°): „каковы сами эти люди (новозавѣтные писатели), таковъ у нихъ и языкъ. Посему языкъ ихъ,—что называется,—ἱδιωτικός, языкъ общеупотребительный и народный. Ибо терминомъ ἰδιῶται называютъ людей изъ народа безъ литературнаго воспитанія, употребляющихъ разговорный народный языкъ, какъ они усвояли его отъ своихъ нянекъ“. Въ XVII и XVIII вѣкахъ страстно препирались о качествѣ и природѣ греческаго Новаго Завѣта. Эти дебаты имѣли ту заслугу, что побуждали къ изученію новозавѣтнаго языка, и въ результатѣ ихъ явились системы пуристовъ, евраистовъ и эмпиристовъ.—1) Пуристы защищали абсолютныя чистоту и корректность греческаго новозавѣтнаго языка, отрицая или замалчивая евраизмы, оправдывая необычайности этого языка дѣйствительно или мнимо аналогичными примѣрами, отыскиваемыми у свѣтскихъ писателей, даже у Гомера. Система эта поддерживалась до половины XVIII в.—2) Евраисты. Система ихъ, бывшая въ почетѣ въ концѣ XVII в., господствовала въ теченіе XVIII столѣтія. Согласно ей, новозавѣтные писатели мыслили по-еврейски или поарамейски и свои мысли переводили на греческій языкъ, почему языкъ ихъ есть собственно еврейскій облеченный въ греческіе звуки и формы.—3) Эмпиристы XVIII в. думали, что новозавѣтные писатели не знали греческаго языка или знали его только слабо и писали на немъ наудачу („какъ придется“). Эмпиристы всюду видѣли „эналлаги“, при чемъ, благодаря этой грамматической фигурѣ, новозавѣтные писатели будто бы получали возможность употреблять одно время вмѣсто другого, одно наклоненіе въ замѣнъ другого, одинъ падежъ на мѣсто другого и пр., не считая эллипсисовъ. Эмпиристы защищали свою систему подъ тѣмъ предлогомъ, яко бы еврейскій языкъ не различалъ ни временъ, ни наклоненій и не имѣлъ синтаксическихъ правилъ. Истинный грамматическій методъ, примѣненный къ греческому языку Новаго Завѣта въ новѣйшее время, осудилъ эти фантазіи. Заблужденіе ученыхъ и эллинистовъ XVI-ХVІІІ столѣтія заключалось въ игнорированіи той истины, что всякій языкъ имѣетъ не только такъ называемую классическую эпоху; что это—живой организмъ, измѣняющійся въ теченіи вѣковъ; что онъ долженъ быть изучаемъ и оцѣниваемъ на каждой отдѣльной и отличительной фазѣ своего развитія, когда подвергается извѣстному характеристическому измѣненію; что всякій вполнѣ развитый языкъ включаетъ языки литературный, общепринятый и народный, изъ коихъ каждый долженъ быть изучаемъ самъ по себѣ и оцѣниваемъ по его собственной значимости—безъ осужденія или устраненія; что всякое ученіе—даже божественное—можетъ быть проповѣдано и записано именно на обычномъ языкѣ этихъ проповѣдниковъ и ихъ слушателей. Впрочемъ,—поскольку языкъ Новаго Завѣта составленъ изъ различныхъ элементовъ и находится въ состояніи преобразованія, неполнаго, измѣнчиваго и обусловливавшагося разными вліяніями,—по всему этому всѣ утвержденія касательно его по необходимости бываютъ относительными и должны соизмѣряться съ каждымъ изъ этихъ вліяній, почему утвержденія исключительныя или абсолютныя обязательно являются ошибочными въ томъ, что въ нихъ есть исключительнаго или абсолютнаго.

б) Психологическій характеръ новозавѣтнаго языка.

Будучи негреками, писатели Новаго Завѣта не могли мыслить и выражаться погречески чисто, какъ это дѣлаетъ природный грекъ, а равно они не заботились о сообразованіи своихъ мыслей съ грамматическими и традиціонными конструкціями обычнаго греческаго языка. Они слѣдовали своимъ собственнымъ идеямъ въ ихъ непосредственности, какъ послѣднія зарождались, всякимъ движеніямъ души, какія ихъ увлекали; то совсѣмъ, то почти безъ всякаго сопротивленія подчинялись они воздѣйствію различныхъ вліяній, перечисленныхъ нами при анализѣ ихъ языка. Отсюда непосредственный характеръ выраженія въ Новомъ Завѣтѣ, гдѣ идея создаетъ выраженіе, фразу, движеніе стиля. Отсюда же и многія послѣдствія, среди коихъ отмѣтимъ слѣдующія: а) Матеріалъ языка—въ лексиконѣ и грамматикѣ—безличенъ, а стиль весьма персоналенъ. Новозавѣтные писатели мыслятъ и пишутъ съ увѣренностію и отчетливостію, безъ колебанія, безъ заботы о подготовленіи и синтезѣ идей, о полировкѣ фразъ. Ни утомительности, ни вымученности изложенія не замѣчается у ннхъ,—по крайней мѣрѣ, въ общемъ. Они слѣдуютъ свободному полету ихъ духа, живости своихъ впечатлѣній, быстротѣ своего воспоминанія, подвижности своего воображенія (въ томъ именно смыслѣ, что идею—даже абстрактную—они любятъ представлять конкретно или разсказывать событіе съ наглядными подробностями).—б) Въ свою очередь, фраза и стиль отражаютъ манеру мыслить, свойственную каждому изъ нихъ. Сообразно случаю, фраза является простою или сложною; легкою или запутанного, между тѣмъ расположеніе въ ней не трудное; корректною и единой или прерывистою, оборванной, а вслѣдствіе всего этого ясною или темною (для насъ). Стиль обнаруживаетъ монотонную торжественность у св. Матѳея, живость и картинность у св. Марка, захватывающую величавость у св. Іоанна, мягкую и проникающую очаровательность въ книгѣ Дѣяній, нѣжность или страстность у св. Павла и пр.;—все это при однообразіи и даже посредственности языка.—в) Инстинктивно, новозавѣтный писатель-іудей усвоилъ ту греческую конструкцію или то греческое слово, которыя болѣе близки были къ его природному языку; онъ лишь прикрывалъ греческою одеждой арамаистическія реченія; онъ рѣшительно приспособлялъ греческіе языкъ и конструкцію къ своей мысли и на служеніе ей,—тѣмъ болѣе, что эта мысль была для него божественною истиной и часто,—напр., въ Евангеліяхъ,—дается уже раньше его, какъ мысль самого Божественнаго Учителя-Христа.—г) Довольно часты въ Новомъ Завѣтѣ вставочныя (парентетическія) идеи: согласованы или нѣтъ,—онѣ все же вносятся на свое логическое мѣсто, связываются съ предшествующимъ чрезъ καί или мѣстоименіе, либо текутъ независимо. Если такая изъяснительная вставка длинна—напр., въ посланіяхъ,—то писатель забываетъ начало фразы и потомъ снова продолжаетъ фразу уже въ другой формѣ. Эти замѣчанія примѣнимы, впрочемъ, и къ другимъ синтаксическимъ случаямъ у Мѳ XV, 32. XXV, 15. Мрк. XII, 11. Лк. IX, 28. XXIII, 51. Ін. I, 6. 39. III, 1. Рим. V, 12. 18. IX, 11. XV, 23. 25. 1 Кор. XVI, 5. Евр. XII, 18-22, часто въ Апокалипсисѣ, а равно въ цитатахъ и припоминаніяхъ изъ LXX-ти—особенно въ Апокалипсисѣ.—д) Писатель несознательно переходитъ отъ косвеннаго стиля къ прямому, который, такъ сказать, снова звучитъ въ его ушахъ, какъ, только начинается припоминаніе.—е) Почти всѣ новозавѣтныя писанія назначены христіанскимъ общинамъ и потому написаны для отчетливаго прочтенія въ собраніи вѣрующихъ, которымъ они адресованы. И теперь еще—для полнѣйшаго усвоенія—читаютъ ихъ громко, съ интонаціями, ораторскими удареніями, паузами и измѣненіями тоновъ въ рѣчахъ, бесѣдахъ, посланіяхъ, съ жестами и позами. Тогда идея писателя одушевляется и пріобрѣтаетъ отчетливость безъ всякаго другого разъясненія, при чемъ лучше опредѣляются истинный смыслъ фразъ и ихъ важность, оттѣнки и противоположенія въ идеяхъ, перерывы и возобновленія разсказа, бесѣды, разсужденія, устраненіе нѣкоторыхъ вспомогательныхъ переходныхъ идей, тенденція къ нарушенію согласія послѣ паузы и перерыва и пр. Точно также именно живой голосъ отличаетъ вопросъ, да еще лучше и болѣе живо, чѣмъ всякая частица.