Он замахал ей рукой и вышел в столовую. Он сел на свободный край стола. Скатерть ярко белела под светлою лампой. На другом конце стояли поднос, чайник и один стакан в подстаканнике. Обыкновенно для барыни ставилась синенькая низкая чашка, но теперь её здесь не поставили…
— Курица-то хороша была за обедом? — спросила Прасковья.
Каденцов старался напрячь свои мысли и сообразить о курице.
— Да, должно быть хороша, — ответил он, и начал проверять поданную книжку.
— Уж не знаю что и готовить, — недовольным голосом продолжала Прасковья, складывая на огромном животе лоснившиеся, пропитанные жиром руки, — хоть бы барыня скорее выздоравливала, а то такой разброд, что беда.
— Да когда она выздоровеет? — боязливо спросил он, вполне довольный её уверенностью в том, что всё же можно выздороветь.
Но в ответ Прасковья не только не поддержала этой надежды, но даже совсем разрушила её, глубоко вздохнув и вытерев грязным передником внезапно навернувшиеся слёзы.
— Это что же «рыся — тридцать копеек?» — спросил он, тыкая пальцем в книжку.
— Рыс, — объяснила она.
— Ага, рис, — догадался он, и отдал ей книжку.