— И Он так позволил себя гвоздищами здоровенными и в руки, и в ноги?
— Так вот насквозь. И в бок ещё копьём вдарили, и коленки перебили…
— Чувства, значит. у тех, у человеков-то, не было.
— Одервенели, братец мой. Это бывает. Вон в роте у нас был солдатик Никифоров. И чем его больше порют, тем он дервенеет больше. Первое ему дело резать. Коли долго крови не видит, в азарт войдёт. Кота прирежет, либо щенка какого. Такой был пёс, прости Господи! Уж как его лупили: и по морде, и меж крылец, и розгами драли, а он только чернеет. Напоследок совсем почернел: ровно голенище стал…
— Ведь такой, тятька, на всё пойдёт: и винты с рельсов вывинтит.
— Ему что! Он на рубль винтов продаст, а там ему хошь весь поезд в щепы разнеси — наплевать.
— Намедни Митька стал гайку отвёртывать…
— А! Ишь ты, паршивец!..
— Я увидала. «Ах ты! — говорю, — вот я тятьке скажу, он-те накладёт!»
— Уж наклал бы… Не пожалел: вихры-то новые отращивать пришлось бы…