— Ну, коли так, — сказал он, — тогда надо итти на компромисс.
Я заговорил о "Трупе".
— Вот и чиновники! — смеясь ответил он. — Сейчас уж, как рак, на труп и садятся — нельзя ли попользоваться.
Он не то приветливо, не то с сожалением посмотрел на меня.
— Скажите чиновникам, — заговорил он, — что нет у меня "Трупа", он не кончен. Я стар для того, чтобы написать большую вещь. Ни сил нет, ни времени. Да, я задумал пьесу, но никогда ее не кончу. Между тем, что на бумаге, и тем, что на сцене, — целая бездна… Надо определить перспективу, а мне это не под силу.
Он нервно погладил бороду.
— Я в "Плодах просвещения" был как автор на стороне мужиков, — а на сцене вдруг они оказались такими же мошенниками и плутами, как и Гроссман, и плутами сознательными. При этом я не мог упрекнуть актеров, — они хорошо играли, хотя мужики были из разных губерний, а не из одной деревни: уж очень говор их отличался друг от друга. Вот я и понял, что одно написать, другое дать пьесу; разница большая — текст и исполнение. Ну, словом, на "Труп" вы не рассчитывайте: скоро я его не напишу.
Он был в хорошем настроении и еще раз, смеясь, сказал:
— Ах, зачем вы в чиновники пошли! Тут у меня кто-то из конторы был. Старался притворяться, что понимает что-то. А роман ваш я еще не прочел. Мне его Чехов хвалил. Вы поверьте, настоящего нерва для драматического писателя у Чехова нет. Я знаю, вы любите его, а потому правду ему не скажете. Он писатель в небольших рамках повествования. Если утверждают, что он основал новую школу, так врут. И не надо ничего ему основывать. Пусть он самим собой будет.
Пришел лакей звать чай пить, сказал, что приехали М.К.Заньковецкая и Кропивницкий [51].