— Ну, прощайте, — говорит Вейнберг и, подозвав извозчика, укутывает ноги пледом.
Потехин тоже прощается и, подняв воротник огромной поповской шубы, медленно ковыляет к Чернышеву мосту.
— Пойдемте, душа моя, в контору, — предлагает Григорович. — Мне хочется кому-нибудь наговорить дерзостей. Мы идем через площадь.
— Видите, со стен вся краска слезла, — говорит он, — а красили в июле. Подрядчику жалко клея положить. То есть не жалко, а он нарочно, чтоб в будущем году опять перекрашивать. Я говорю Ивану Александровичу: удивительно, как его самого до сих пор не украли. Утром придут, возьмут, распилят на куски и продадут татарам, а чиновники по пятнадцати рублей в карман положат за продажу директора.
Но швейцар встречает нас известием, что служба кончена и все разошлись, а директор уехал зачем-то к министру.
— Ничего не делают! — пожимая плечами, говорит Дмитрий Васильевич.
— Шестой час, ваше превосходительство, — возражает швейцар.
— Я бы им показал шестой час, — бормочет Григорович. Мы выходим на подъезд.
— Вы домой? — осведомляется он.
— Домой.