-- За что же? -- побледнев, спросила она.
-- Жить не хотела с мужем. Не хочу, говорит, ты бьёшь меня. И ушла. А он -- такой разбойник, -- хотел убить. Только не убил. Мы лечить по-своему можем. Мы хорошо лечим. Взял барана, ободрал барана, и сырая шкура крепко-крепко перевязал, где кровь. А ему мы цепь вокруг шеи и к столбу приковали -- на всю ночь: сиди тут. А утром их повезли... Обоих. Его приставу сдали, а её доктор лечить будет. Говорит, жива будет.
-- Как, -- их на одной повозке и везли?..
-- Одна повозка. Эта повозка и везли. Она лежал, он сидел. Он всё ругал её. Погоди, говорит, вот из острога выпустят, тогда совсем тебя дорежу. Такой разбойник!
Она опустила глаза на Виктора и стала опять думать. Странные сопоставления всё всплывали перед ней. Вчера здесь тоже ехала супружеская чета: та же ревность, тот же полуживой, полумёртвый облик у одного из них, а другой возле него -- убийца.
Чувство виновности росло внутри её с каждым часом. События наслоялись одно за другим с быстротой, от которой голова кружилась. Вчера в это время она сидела на сене у Коли -- и всё было как надо: и дом их в Москве, и её отношения к мужу -- всё оставалось таким же неизменным как всегда. Вечернее посещение Коли тоже в сущности ничего не решило. Это была минута увлечения, минута, которая не могла оставить резкого следа в будущем. Но пришла ночь, и поднялось в ней опять это проклятое чувство, желание хоть на день, на три -- уехать вдаль, в горы, с этим молодым, стройным офицером, -- вздохнуть свободно, пожить -- только раз в жизни -- полной, свободной, не стесняемой, радостной жизнью.
Перед ней всплыло лицо её свекрови: резкий римский профиль, красивая складка губ, сдвинутые брови. Её считают женщиной строгой нравственности; она ревниво следит за всей своей, раскинутой по разным концам семьёй; -- она была очень против того, чтобы Антонина одна ехала на Кавказ. Что, если бы теперь она узнала всё, как оно случилось, если бы она узнала, кто причина того, что её сын полумёртвый лежит в азиатской телеге, -- и его везут куда-то по горам, всё дальше и дальше, вглубь пустынных отрогов! -- Она прокляла бы её, крикнула ей, что она развратная женщина, что она убийца его...
Когда она скорее чувствует, чем видит, что Коля обгоняет повозку, чувство отвращения, омерзения и к нему, и к себе охватывает её. Она не плачет: глаза сухи, губы сжаты. А волы бегут всё вперёд и вперёд...
XIII
Мы подъезжаем к аулу, -- сказал Чибисов, наклоняясь к ней в повозку.