Как будто ангельские крыла коснулись Аврелии; она улыбнулась и смежила очи.
― О Спаситель мира! О Приснодева! Значит, я лишен утешения, лишен упования? Помилуйте! Избавьте меня от адской погибели!
Я пламенно молился, и Аврелия снова открыла глаза со словами:
― Медардус! Ты уступил злой силе, а я-то разве не согрешила, не запятнала себя желаньем обрести земное счастье в преступной любви? Вечное Провиденье обрекло нас искупать святотатственные бесчинства нашего преступного рода, и нас с тобою сочетала любовь, которая превыше звезд и брезгует земными вожделеньями. Но коварный супостат ухитрился утаить от нас глубокий смысл нашей любви, и ужасен был обман, заставивший нас подменить небесное земным. Ах! разве не я первая призналась тебе в любви на исповеди и вместо помысла о вечном распалила тебя адским пылом, и ты так изнывал от него, что вздумал его утолить преступленьем? Мужайся, Медардус! Бесноватый олух совращен злым супостатом, вот он и вообразил себя тобою, как будто выполняет он то, что ты замыслил, а он лишь орудие Неба и вершит Его волю. Мужайся, Медардус! Скоро, скоро…
Очи Аврелии уже смежились, и было слышно, как трудно говорить ей; она потеряла сознание, но это еще не была смерть.
― Она исповедалась вам, преподобный отец? Она исповедалась вам? ― спрашивали меня монахини с любопытством.
― Мне ли исповедовать ее, ― ответил я. ― Не я, она утолила скорбь моей души небесным упованьем.
― Благо тебе, Медардус, время твоих испытаний скоро истечет; благо и мне тогда!
Это были слова живописца. Я обратился к нему:
― Сопутствуй же мне, чудотворный!