В чьем девичьем сердце не шевелились предчувствия страсти, этого, по-видимому, главного условия женского существования, ибо только полюбившая женщина ― вполне женщина? Но чистая, детская, набожная натура не внемлет этим предчувствиям, она не желает разбираться в них и с похотливой нескромностью срывать покров со сладостной тайны, раскрывающейся лишь в тот миг, что сулит смутное томление. Так было и с Юлией: когда она неожиданно услышала вопрос о том, о чем не осмеливалась думать, то, испуганная, будто ее уличили в грехе, в котором она сама не отдавала себе отчета, она силилась проникнуть в глубину своей собственной души.
― Юлия, ― повторила принцесса, ― ведь ты не любишь? Скажи мне! Будь искренна!
― Как странен твой вопрос, ― ответила Юлия. ― И что я могу тебе ответить?
― Говори, о, говори же, ― умоляла принцесса.
Тут душа Юлии вдруг озарилась солнечным сиянием, и она нашла слова, чтобы выразить открывшееся ей в собственном сердце.
― Что творится в твоей душе, Гедвига, когда ты спрашиваешь меня об этом? ― начала она очень серьезно и спокойно. ― Что такое для тебя любовь, о которой ты говоришь? Не правда ли, нужно ощущать влечение к любимому с такой непреодолимой силой, чтобы существовать и жить только мыслями о нем, отказаться ради него от самой себя и видеть в нем все свои стремления, все надежды, все желания, весь свой мир? И эта страсть должна возносить на вершины блаженства, да? У меня кружится голова от подобной высоты ― ведь внизу зияет бездонная пропасть со всеми ужасами безвозвратной гибели. Нет, Гедвига, мое сердце не понимает такой любви, столь же ужасной, как и греховной, и я буду твердо верить, что оно останется навеки чистым, навеки свободным от нее. Но может, конечно, случиться, что мы отличаем какого-нибудь мужчину из всех других или даже чувствуем искреннее восхищение перед ним за выдающуюся мужественную силу его духа. Даже более того: в его присутствии мы чувствуем какую-то таинственную, сердечную отраду; кажется, будто наш дух только сейчас проснулся, будто только сейчас засияла нам жизнь; мы веселы, когда он приходит, и мы печалимся, когда он нас покидает. Ты назовешь это любовью? Ну, так почему бы мне не признаться тебе, что покинувший нас Крейслер вызывает во мне это чувство и что мне тяжко его не видеть?
― Юлия! ― воскликнула принцесса, внезапно вскочив и пронизывая Юлию горящим взглядом. ― Можешь ли ты вообразить его в объятиях другой и не испытывать при этом невыразимой муки?
Юлия покраснела и ответила голосом, выдававшим, как сильно она была оскорблена.
― Никогда я не воображала его в моих объятиях!
― Ты не любишь его! Ты не любишь его! ― резко воскликнула принцесса и снова упала на софу.