― Никогда, ― сказал князь, наморщив лоб, ― никогда не бывало мезальянсов в нашем доме. Откажитесь от помысла, коего я не могу одобрить. Я был всегда и ныне готов исполнить все иные ваши пожелания.
― Мне это вовсе не известно! ― резко вставила Бенцон. ― Как часто справедливые желания должны были умолкать ради химерических соображений! Но есть требования, которые выше всяких условностей.
― Laissons cela! [128]Оставим это! (франц.). ― перебил князь Бенцон, откашлявшись и взяв щепотку табаку. После некоторого молчания он продолжал: ― Еще более принца меня печалит принцесса. Скажите, Бенцон, возможно ль, чтобы от нас произошла дочь со столь странным нравом и, даже более того, со столь странной болезненностью, повергающей в затруднение самого лейб-медика? Не наслаждалась ли всегда княгиня цветущим здоровьем? Была ли она склонна к мистическим нервным припадкам? Я сам? Не был ли я всегда сильным и телом и духом князем? Как же явилось у нас дитя, которое ― к моей горькой печали, мне надлежит признать это ― кажется вовсе безумным, попирающим и отвергающим все княжеские благоприличия?
― Для меня натура принцессы также непостижима, ― ответила Бенцон. ― Мать была всегда невозмутима, разумна, свободна от всех гибельных, пылких страстей. ― Последние слова Бенцон произнесла тихо и глухо, про себя, опустив глаза.
― Вы разумеете княгиню? ― спросил князь с ударением, так как ему показалось непристойным, что к слову «мать» не было добавлено «княгиня».
― О ком же другом могла я думать? ― сдержанно ответила Бенцон.
― Не развеял ли в прах последний фатальный случай с принцессой весь успех моих трудов и радость от скорого ее супружества? ― продолжал князь. ― Ибо, дорогая Бенцон ― entre nous soit dit, ― единственно внезапная каталепсия принцессы, приписываемая мною лишь сильной простуде, виною тому, что принц Гектор нежданно уехал. Он хочет разорвать с нами ― juste ciel! [129]Праведное небо! (франц.). ― и я должен признаться, что не могу пенять на него за это, так что, ежели бы приличия и без того уже не запрещали мне всякого более короткого сближения, один его отъезд удержал бы меня, князя, от дальнейших шагов к осуществлению желания, от коего я отступаюсь весьма неохотно и только по принуждению. Согласитесь со мной, любезная сударыня, что всегда несколько страшно иметь супругу, подверженную подобным удивительным припадкам. Что, ежели такая княжественная, однако каталептическая супруга остановится, подобно автомату, посреди наиблестящего двора, принудив тем достойных особ, там присутствующих, подражать ей, оставаясь недвижимыми? Без сомнения, двор, настигнутый всеобщей каталепсией, явил бы собою торжественнейшее и возвышеннейшее зрелище в мире, ибо в нем малейшее нарушение надлежащего достоинства было бы невозможно даже для легкомысленнейших особ. Однако чувство, охватывающее меня в подобные семейно-отеческие мгновения, дозволяет мне заметить, что такое состояние невесты должно некоторым образом внушать леденящий ужас княжественному жениху, и посему, Бенцон, вы, достойная, разумная дама, ― вы, вероятно, сыщете возможность покончить дело с принцем, какой-либо способ?..
― Этого совсем не нужно, всемилостивейший государь! ― живо перебила советница князя. ― Вовсе не болезнь принцессы так быстро оттолкнула принца; в этой игре другая тайна, и в эту тайну замешан капельмейстер Крейслер.
― Как? Что вы сказали, Бенцон? Капельмейстер Крейслер? ― воскликнул князь в полном удивлении. ― Следовательно, правда, что он?..
― Да, всемилостивейший государь, ― подтвердила советница, ― принца удалило столкновение с Крейслером, которое, вероятно, должно было завершиться слишком героическим образом.