― Драгоценнейший друг, мне известно, вы питаете слабость к подобным искусным безделицам, примите же настоящую табакерку как ничтожный знак моего к вам сердечного благоволения, на которое вы всечасно можете рассчитывать. Скажите же, милейший, как обстояло дело с этой странной, необычайной прогулкой?
― Почтительнейше благодарю, ― ответил камердинер, кладя золотую табакерку в карман, затем он откашлялся и продолжал: ― Могу вас уверить, ваше высокопревосходительство, что мой светлейший повелитель весьма встревожены с того времени, как у их светлости принцессы Гедвиги пропали, неизвестно почему, их пять чувств. Сегодня они целые полчаса стояли у окна, совершенно выпрямившись, и так ужасно барабанили светлейшими перстами правой руки по стеклу, что оно звенело и дребезжало. Однако все это были отличные марши, приятной мелодии и бодрого духа, как любил говорить мой покойный зять, придворный трубач. Ваше превосходительство знает, что мой покойный зять, придворный трубач, был искусный музыкант. У него было фантастическое басовое тремоло, его верхний регистр, его нижний регистр звучали чисто, как у соловья, а уж что касается среднего...
― Знаю, ― перебил гофмаршал болтуна, ― знаю, милейший! Ваш покойный зять был превосходнейший трубач, но теперь... Что делали, что говорили их светлость, когда они изволили барабанить марши?
― Делали, говорили? ― сказал камердинер. ― Гм! Не очень-то много. Их светлость обернулись, посмотрели на меня поистине испепеляющим взглядом, устрашающе дернули за колокольчик и громко закричали: «Франсуа, Франсуа!» ― «Ваша светлость, я уже здесь!» ― воскликнул я. Но всемилостивейший тгаш повелитель сказали гневно: «Осел, так бы сразу и говорил! ― и сейчас же: ― Одеть для прогулки!» Я исполнил приказание. Их светлость изволили надеть шелковый зеленый кафтан без звезды и направились в парк. Они запретили мне следовать за ними, но, ваше превосходительство, надо ведь знать, где находятся всемилостивейший повелитель, если вдруг какое-нибудь несчастье... Ну, словом, я следовал за ними издалека и убедился, что всемилостивейший повелитель направились в рыбачью хижину.
― К маэстро Абрагаму? ― воскликнул гофмаршал в полном изумлении.
― То-то и оно! ― заметил камердинер и состроил многозначительную, таинственную физиономию.
― В рыбачью хижину, ― повторил гофмаршал, ― к маэстро Абрагаму. Никогда их светлость не посещали маэстро в рыбачьей хижине. ― Наступило многозначительное молчание; затем гофмаршал спросил: ― И ничего более не произнесли их светлость, решительно ничего?
― Решительно ничего, ― ответил камердинер важно. ― Однако, ― добавил он с лукавым смешком, ― окно рыбачьей хижины выходит в густой кустарник; в нем есть прогалина. Оттуда можно разобрать каждое слово, которое скажут в хижине. Можно было бы...
― О, если б вы сделали это, любезнейший! ― воскликнул восхищенный гофмаршал.
― Слушаюсь, ― сказал камердинер и стал осторожно прокрадываться вперед.