Он начал около него покашливать; но нос ни на минуту не оставлял набожного своего положения и отвешивал поклоны.
„Милостивый государь…“ — сказал Ковалев, внутренно принуждая себя ободриться: — „милостивый государь…“
„Что вам угодно?“ — отвечал нос, оборотившись.
„Мне странно, милостивый государь… мне кажется… вы должны знать свое место. И вдруг я вас нахожу и где же? — в церкви. Согласитесь…“
„Извините меня, я не могу взять в толк, о чем вы изволите говорить… Объяснитесь.“
„Как мне ему объяснить?“ подумал Ковалев и, собравшись с духом, начал: „Конечно я… впрочем я маиор. Мне ходить без носа, согласитесь, это неприлично. Какой-нибудь торговке, которая продает на Воскресенском мосту очищенные апельсины, можно сидеть без носа; но, имея в виду получить губернаторское место …. притом будучи во многих домах знаком с дамами: Чехтарева, статская советница, и другие… Вы посудите сами… я не знаю, милостивый государь… (При этом маиор Ковалев пожал плечами)… Извините… если на это смотреть сообразно с правилами долга и чести… вы сами можете понять…“
„Ничего решительно не понимаю“, — отвечал нос. „Изъяснитесь удовлетворительнее.“
„Милостивый государь…“ — сказал Ковалев с чувством собственного достоинства: — „я не знаю, как понимать слова ваши… Здесь всё дело, кажется, совершенно очевидно… Или вы хотите… Ведь вы мой собственный нос!“
Нос посмотрел на маиора, и брови его несколько нахмурились.
— „Вы ошибаетесь, милостивый государь. Я сам по себе. Притом между нами не может быть никаких тесных отношений. Судя по пуговицам вашего виц-мундира, вы должны служить в сенате или, по крайней мере, по юстиции. Я же по ученой части.“ Сказавши это, нос отвернулся и продолжал молиться.