„Скажу!“ простонала жертва.
„Оставь ее! Рассказывай, где тот бабий сын, сто дьяблов его матке!“
„Боже!“ проговорила она тихо, сложив свои руки: „как мало сил у женщины! Отчего я не могу стерпеть боли!“
„То мне того не нужно! Мне нужно знать, где он?“
Губы несчастной пошевелились и, казалось, готовы были что-то вымолвить, как вдруг это напряжение их было прервано неизъяснимо странным происшествием: из глубины пещеры послышались довольно внятно умоляющие слова: „Не говори, Ганулечка! Не говори, Галюночка!“ Голос, произнесший эти слова, несмотря на тихость, был невыразимо пронзителен и дик. Он казался чем-то средним между голосом старика и ребенка. В нем было какое-то, можно сказать, не человеческое выражение; слышавшие чувствовали, как волосы шевелились на головах и холод трепетно бегал по жилам; как будто это был тот ужасный черный голос, который слышит человек перед смертью.
Допросчик содрогнулся, и положил невольно на себя крест, потому, что он всегда считал себя католиком. Минуту спустя уже ему показалось, что это только почудилось. Жолнеры обшарили углы, но ничего не нашли, кроме жаб и ящериц.
„Говори!“ проговорил снова неумолимый допросчик, однакож не присовокупив на этот раз никакой брани.
Она молчала.
„А ну, принимайтесь!“ При этом густая бровь воеводы мигнула предстоящим.
Исполнители схватили ее за руки.