— Слава богу, не пожалуюсь, — сказал Собакевич.
И точно, не на что было жаловаться: скорее железо могло простудиться и кашлять, чем этот на диво сформованный помещик.
— Да вы всегда славились здоровьем, — сказал председатель, — и покойный ваш батюшка был также крепкий человек.
— Да, на медведя один хаживал, — отвечал Собакевич.
— Мне кажется, однако ж, — сказал председатель. — вы бы тоже повалили медведя, если бы захотели выйти против него.
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди: вот хоть и моя жизнь, что за жизнь? так как-то себе…
— Чем же ваша жизнь не красна? — сказал председатель.
— Нехорошо, нехорошо, — сказал Собакевич, покачав головою. — Вы посудите, Иван Григорьевич: пятый десяток живу, ни разу не был болен; хоть бы горло заболело, веред или чирей выскочил… Нет, не к добру! когда-нибудь придется поплатиться за это. — Тут Собакевич погрузился в меланхолию.
«Эк его, — подумали в одно время и Чичиков и председатель, — на что вздумал пенять!»
— К вам у меня есть письмецо, — сказал Чичиков, вынув из кармана письмо Плюшкина.