«Нет, полно. Ты не то, ты — козак; тебе подавай коня, сбрую да степь, и больше ни о чем тебе не думать. Если б я была козаком, и я бы закурила люльку, села на коня — и всё мне» (при этом она махнула грациозно рукой) «трын-трава! Но что будешь делать? я козачка. У бога не вымолишь, чтоб переменил долю… Еще бы я кинула, может быть, когда бы она была на руках у добрых людей, хоть даже одна; но ты знаешь, каков отец мой. Он прибьет ее; жизнь ее, бедненькой моей матери, будет горше полыни. Она и то говорит: „Видно, скоро поставят надо мною крест, потому что мне всё снится, то, что она замуж выходит, то, что рядят ее в богатое платье, но всё с черными пятнами.“»
«Может быть, тебе оттого так жаль своей матери, что ты не любишь меня», говорил Остраница, поворотив голову на сторону.
«Я не люблю тебя? Гляди: я как хмелинонька около дуба, вьюсь к тебе», говорила она, обвивая его руками: «Я без тебя не живу.»
«Может быть, вместо меня, какой-нибудь другой с шпорами, с золотою кистью?.. что доброго, может быть и лях?»
«Тарас, Тарас! пощади, помилуй! Мало я плакала по тебе! Зачем ты укоряешь меня так?» сказала она, почти упав на колени и в слезах.
«О, ваш род таков», продолжал всё так же Остраница. «Вы, когда захотите, подымете такой вой, как десять волчиц, и слез, когда захотите, напускаете вволю, хоть ведра подставляй, а как на деле…»
«Ну, чего ж тебе хочется? Скажи, что тебе нужно, чтоб я сделала?»
«Едешь со мною или нет?»
«Еду, еду!»
«Ну, вставай, полно плакать; встань, моя голубочка, Галочка!» говорил он, принимая ее на руки и осыпая поцелуями. «Ты теперь моя! Теперь я знаю, что тебя никто не отнимет. Не плачь, моя… За это согласен я, чтоб ты осталась с матерью до тех пор, пока не пройдет наше горе. Что делает отец твой?»