– Как же вы смели, сударь, позабыв и приличие и уважение к чину и фамилии человека, обесчестить таким поносным именем?
– Что ж тут поносного? Да чего вы, в самом деле, так размахались руками, Иван Иванович?
– Я повторяю, как вы осмелились, в противность всех приличий, назвать меня гусаком?
– Начхать я вам на голову, Иван Иванович! Что вы так раскудахтались?
Иван Иванович не мог более владеть собою: губы его дрожали; рот изменил обыкновенное положение ижицы, а сделался похожим на О: глазами он так мигал, что сделалось страшно. Это было у Ивана Ивановича чрезвычайно редко. Нужно было для этого его сильно рассердить.
– Так я ж вам объявляю, – произнес Иван Иванович, – что я знать вас не хочу!
– Большая беда! ей-богу, не заплачу от этого! – отвечал Иван Никифорович.
Лгал, лгал, ей-богу, лгал! ему очень было досадно это.
– Нога моя не будет у вас в доме
– Эге-ге! – сказал Иван Никифорович, с досады не зная сам, что делать, и, против обыкновения, встав на ноги. – Эй, баба, хлопче! – При сем показалась из-за дверей та самая тощая баба и небольшого роста мальчик, запутанный в длинный и широкий сюртук. – Возьмите Ивана Ивановича за руки да выведите его за двери!