Во-первых, постреляли не русское слово, оно не по-русски спрягнулося и скомпоновалося, и вместе с словом порубили на русском слабее выражает, нежели на нашем. Мне кажется, вот как бы нужно было сказать:

Куренного атамана, Федора Безродного, они всего пронизали пулями, всего изрубили, не поймали только его чуры.

В переводе более всего нужно привязываться к мысли и менее всего к словам, хотя последние чрезвычайно соблазнительны, и, признаюсь, я сам, который теперь рассуждаю об этом с таким хладнокровным беспристрастием, вряд ли бы уберегся от того, чтобы не влепить звонкое словцо в русскую речь, в простодушной уверенности, что его и другие так же поймут. Помни, что твой перевод для русских, и потому все малороссийские обороты речи и конструкцию прочь! Ведь ты, верно, не хочешь делать подстрочного перевода? Да, впрочем, это было бы излишне, потому что он у тебя и без того приложен к каждой песни. Ты каждое слово так удачно и хорошо растолковал, что кладешь его в рот всякому, кто захочет понять[314] песню. Я бы тебе много кой-чего хотел еще сказать[315], но, право, чертовски скучно писать о том, что можно переговорить гораздо с большею ясностью и толком. Да притом это такая длинная материя, зацепи только — и пойдет тянуться. В подобных случаях более всего нужны[316] толки с другою головою, потому что, верно, одна заметит то, что другая пропустит. Как бы то ни было, я с радостью ребенка держу в руках твой первый лист и говорю: «Вот всё, что отстоялось* от прежних дум, от прежних лет!» как выразился Дельвиг. Я еще никому не успел показать его, но понесу к Жуковскому и похвастаюсь Пушкину,[317] и мнения их сообщу тебе поскорее. А между тем подгоняй свои типографские станки. Я тебе пришлю скоро кое-какие песни, которые, впрочем, войдут в последний разве только отдел твоего первого тома*[318]. За Песнями Люду Галичского* я послал в Варшаву, и как только получу их, то ту же минуту пришлю их тебе. Здешние скоты книгопродавцы так пугаются всего[319], что выходит на польском языке*, что даже польского букваря нигде не отыщешь, и с важным видом говорят только: запрещен[320]. Одоевскому скажу, чтобы он скорее пристроил твоего Наума*. Эти дни, может быть, не увижу его, потому что ты сам знаешь, что за безалаберщина деется у людей на праздниках*: они все как шальные. По улицам мечутся шитые мундиры и трехугольные шляпы, а дома между тем никого. У Плетнева постараюсь тоже на этих днях отобрать нужные для тебя сведения. Но до того прощай. Поручаю тебя ангелу хранителю твоему. Да будешь ты здрав и спокоен.

Весь твой Гоголь.

Гоголь М. И., 20 апреля 1834*

203. М. И. ГОГОЛЬ. 1834. Апреля 20. С.-Петербург.

Поздравляю вас с наступающими праздниками воскресения Христова и желаю, чтобы вы этот радостный для христиан день и все следующие провели весело и счастливо. Насчет фабрики я не то хотел сказать, но об этом после. Поручение ваше к князю Кочубею* я постараюсь исполнить. Странно, что март был у вас холодный. Здесь же напротив он весь состоял из солнечных и теплых дней. Напишите, каков был у вас апрель, — верно, дождлив? Я заключаю это из того, что письма наши теперь очень долго идут; впрочем это кажется хорошо для хлеба. Жаль мне очень, что вы должны занимать и покупать в долг. Это беспрестанно вас вводит в новые хлопоты. Как бы мне хотелось, хотя немного помочь вам; но до сих пор не имею никакой возможности. Мы должны всю надежду возложить на бога и стараться как можно более быть благоразумными, осторожными и выбирать, что из полезного самое полезное.

Вы не знаете, на сколько времени едет Андрей Андреевич на воды и к которому месяцу думает возвратиться? Это мне нужно знать.

Прощайте, бесценная маминька! Благодарю вас за молитвы, которые воссылаете вы о мне. Они, верно, будут услышаны, потому что бог ни в чем не отказывает добродетельным. Умоляя с своей стороны, я уверен, что его святая воля и без моей грешной молитвы пошлет вам счастие.

Ваш сын Николай.