«Ну, какие ж были кушанья, расскажи! Старуха-то, я знаю, мастерица присматривать за кухней».

«Сырники были со сметаною. Соус с голубями, очень».

«А индейка с сливами была?» спросила тетушка потому, что была большая искусница приготовлять сама это блюдо.

«Была и индейка… Весьма красивые барышни,[1203] сестрица Григория Григорьевича! Особенно белокурая».

«А!» сказала тетушка и посмотрела пристально на Ивана Федоровича, который, покраснев, потупил глаза в землю. Новая мысль быстро промелькнула в ее голове. «Ну, что ж?» Живо: «Какие у ней брови?» (не мешает заметить, что тетушка всегда поставляла первую красоту женщины в бровях).

«Брови, тетушка, совершенно-с такие, какие, вы рассказывали, в молодости были у вас. И веснушки небольшие по лицу». — «А», сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж,[1204] и не думал этим сказать комплимента.

«Каков<о> же на ней было платье? Хотя впрямь теперь уже трудно найти такие плотные материи, какая вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну что ж? Ты говорил о чем-нибудь с нею?»

«То есть как-с? Я-с, тетушка? Вы, может быть, уже думаете-с…»

«А что ж? Что[1205] тут диковинного? Так[1206] богу угодно! может быть[1207] … Может быть тебе с нею на роду написано жить парочкою?»

«Я не знаю, тетушка, как это вы можете говорить? Это доказывает, что вы совершенно не знаете меня…»