(Борются еще несколько секунд; наконец, Баскакову удается навести пистолет против груди. Раздается выстрел. Валуев падает. Подымается со всех сторон лай собак. Стучат в двери. Голос в замочную скважину: Барин, отворите-с.)
< Баскаков >. Зачем?
< Голос >. Кто-то из вас выстрелил из ружья.
< Баскаков >. Лжешь! Здесь никто не стрелял. Лежит, протянулся; даже не вздохнул, не помолился, ни последней <молитвы?> не молвил на смертном одре своем — смерть, отвечающая его жизни. Однакож он жил; он имел такие же права жить, как и я, как и всякий другой. Он был гнусен, но был человек. А человек разве имеет право судить человека? Разве кроме меня нет высшего суда? Разве я был назначен его палачом? Убийство! Честный ли человек он был, подлец ли, но я все-таки убийца … Убийца не имеет права жить на свете. (Застреливается).
(Слышен собачий лай. Выламывают двери. Входят станционный смотритель и ямщики).
Станционный смотритель. Вишь, дуэль была.
Ямщик (рассматривает тела). Еще этот хрипит, а тот уже давно душу выпустил.
Станционный смотритель. Что же тут долго <думать?> Возьми-ка, Гришка, гнедого коня да ступай верхом за капитаном-исправником.
(Занавес опускается).