Кочкарев. Ну, так, если вы хотите кончить за одним разом, скажите просто: пошли вон, дураки!
Агафья Тихоновна. Как же можно так сказать?
Кочкарев. Ну, да уж попробуйте. Я вас уверяю, что после этого все выбегут вон.
Агафья Тихоновна. Да ведь это выдет уж как-то бранно.
Кочкарев. Да ведь вы больше их не увидите, так не всё ли равно?
Агафья Тихоновна. Да всё как-то нехорошо … они ведь рассердятся.
Кочкарев. Какая ж беда, если рассердятся? Если бы из этого что бы нибудь вышло, тогда другое дело; а ведь здесь самое большее, если кто-нибудь из них плюнет в глаза — вот и всё.
Агафья Тихоновна. Ну, вот, видите!
Кочкарев. Да что же за беда? Ведь иным плевали несколько раз, ей богу! Я знаю тоже одного: прекраснейший собой мужчина, румянец во всю щеку; до тех пор егозил и надоедал своему начальнику о прибавке жалованья, что тот наконец не вынес — плюнул в самое лицо, ей богу! «Вот тебе», говорит, «твоя прибавка, отвяжись, сатана!» А жалованья, однакоже, всё-таки прибавил. Так что ж из того, что плюнет? Если бы, другое дело, был далеко платок, а то ведь он тут же в кармане — взял да и вытер. (В сенях звонят). Стучатся: кто-нибудь из них, верно; я бы не хотел теперь с ними встретиться. Нет ли у вас там другого выхода?
Агафья Тихоновна. Как же, по черной лестнице. Но, право, я вся дрожу.