Попробовал Чичиков — действительно, кусок был в роде городничего. Нашлось ему место, а казалось, ничего нельзя было поместить.
«Ну, как этакому человеку ехать в Петербург или в Москву? С этаким хлебосольством он там в три года проживется в пух». То есть, он не знал того, что теперь это усовершенствовано: и без хлебосольства спустить не в три года, а в три месяца всё.
Он то и дело подливал да подливал; чего ж не допивали гости, давал допить Алексаше и Николаше, которые так и хлопали рюмка за рюмкой; вперед видно <было, на> какую часть человеческих познаний обратят внимание по приезде в столицу. С гостьми было не то: в силу, в силу перетащились они на балкон и в силу поместились в креслах. Хозяин, как сел в свое какое-то четырехместное, так тут же и заснул. Тучная собственность его, превратившись в кузнецкий мех, стала издавать, через открытый рот и носовые продухи, такие звуки, какие редко приходят в голову и нового сочинителя: и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый гул, точный собачий лай.
«Эк его насвистывает!» сказал Платонов.
Чичиков засмеялся.
«Разумеется, если этак пообедать, как тут придти скуке. Тут сон придет. Не правда ли?»
«Да. Но я, однако же, вы меня извините, не могу понять, как можно скучать. Против скуки есть так много средств».
«Какие же?»
«Да мало ли для молодого человека? Танцовать, играть на каком-нибудь инструменте… а не то жениться».
«На ком?»