Тяжело подымалась Устинья Николаевна, глухо вздыхала, отрывала свой липкий взгляд от поручика и уходила на свою, на хозяйскую половину. Там Макар Иннокентьевич, если он бывал в избе, подозрительно оглядывал ее, и, ощеряя зубы, ругался:
— Опять совалась к тому?.. У-у, сука волчья!.. Погоди!..
Устинья Николаевна тяжело взглядывала на мужа и, не повышая голоса, лениво огрызалась:
— Чего погоди!?. Не побоялась тебя... Ишь, ругатель какой нашелся...
А ночью Устинья Николаевна, тяжело ворочаясь под знойным ушканьим одеялом, толкала сонного мужа, поминала святых, матерь божию, ругалась, и снова благочестиво вздыхала.
7.
Когда окреп Канабеевский, когда налился силой и почувствовал, что может без чужой помощи ходить, закутался он, обвязался шарфами, фуфайками, поверх своего полушубка натянул хозяйскую оленью парку и выполз на улицу.
В мглистых снегах, в струистых морозных туманах потонул растерянный взгляд поручика. Сердце у него дрогнуло, заныло.
Но возле Канабеевского случился, вывернулся из белой мглы Селифан Потапов и радостно сказал:
— Ну вот, бог дал, и на холодок, значит, вышли вы!.. Это хорошо...